Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

это племя. Мужики по сравнению с ними – принцы. Замечаю, что все почти нас забыли, никто не ходит, никаких просителей, дела мои все более и более сопровождаются неудачами, и вообще мы заглохли, даже Анна Дм<итриевна>, и Дмитриев, и Покровс<кие> отплыли. Все это симптоматично. Ходил на Никол<аевскую>. Был там Геркен. Бегает по делам, письмо от Г. Иванова из Берлина19. Вышли в кинемо. Франц<узская> драма паршивая. Повлекли нас в казино. Там танцевал<ьный> вечер и булль запихнут в мал<енькую> залу. В одну минуту проиграли наши грошики и ушли. Звезды сияют. В домах жизнь. Сон. Поздно приезжаю. Спят сестра и тетя. Удивились, что рано приехал. Можно положить в зеленой комнате. Со свечкой по пустым комнатам. Страшно низкие потолки. Жил эстет со свечками, потому все закопчено20. Ниша досчатая, вроде гроба. Крашена зеленой краской, окно с битыми стеклами. «Как узко!» Спать-то не тесно. К смерти. Кстати, кто знает, где теперь истинная вера и церковь?

700.000.000 <р.>

14 (пятница)

Дописал Серова и бросился к Кашиной. Ждал, когда меняют червонцы. У нас обедала О. Н. Потом Юр. ушел. Пришел Хохлов. Юр. обещал придти в 9. Ломились разные люди. Выгорели свечи. Хохлов милый человек, но работать с ним не дай бог. Когда человек сам не знает, чего хочет, и в музыке не понимает, тогда остается московская разборчивость и отсутствие вкуса, больше ничего. Юр. явился поздно. Лица на нем нет. Я заподозрил, что он бегал без меня играть и проигрался, и сделал это секретно и сознательно. Так что я разозлился ужасно. Уже лежа в постели я начал ругаться. Может быть, я был и не прав, но Юр. вел себя двусмысленно и неприятно. Простились очень холодно. Забрал свечку, Файку и ушел к себе. Впрочем, даже без свечки, в темноте.

1.400.000 <р.>

15 (суббота)

Великолепная погода. Послал Юр. к Феоне, сам отправился к Городинскому и на Мильонную. Конечно, деньги пропустил. Нужно было в четверг. После ссоры очень неважно себя чувствую. Конечно, Юр. поросенок, но я и сам обращаюсь бездушно. Юр. принес мало и все спрашивался: давать ли мамаше, что покупать и т. п. Привел Вагинова, потом пришел Папаригопуло. Давно они у нас не были. Будто вести из Атлантиды. Юр. опять ушел, дав мне денег и сговорившись сойтись. Я прошелся с Борисом. Чудный вечер, но и прогулки меня теперь не особенно веселят. Утром встретил Брошниовскую, кланяется от Клюева, говорит, что тот написал хлыстов<ские> песни, его два раза арестовывали и теперь он сидит в Госиздате21. Если бы не шарлатан, было бы умилительно. Но что-то и со мною скоро сделается, я это знаю. Боюсь, но предчувствую. Что будет с Юр., со мной-то, Бог со мною. И не такие гибли, да, может быть, это и не гибель. Смущает меня со всех сторон обваливающаяся почва. Вечер почти южный. В казино никого. Прошелся еще раз. Юр. сидит уже, играет. Выиграли в конце концов немного. Завтра бедняжкино рожденье.

1.600.000.000 <р.>

16 (воскр.)

Пришел Сашенька и дал нам 1000. Сидели хорошо. Юр. все бегал. Пила чай О. Н. Вечером не помню, что было. Был Хохлов, да, но, кажется, скоро ушел. Я переписывал.

1.000.000.000 <р.>

17 (понед.)

Ходил с музыкой, ввел только <в> расстройство. На Мильонной категорически ничего. Сторицын притащил паек и свечек. Без нас была О<льга> А<фанасьевна> и приглашала к Шехтелям. На заседании сенсация: проворовался, и здорово, Пальмский. С милой откровенностью сознавался в этом. Звонил Бронштейну. Зашел. Сейчас ничего не может, обещал в среду. Шлепал в грязь к Мар<иинскому> театру. Насилу нашел. Все уж сидят. Очень мило попили и поели. Гадали. Юр. занятно. Слава, женщины, двойной роман. Сила воли и недолгая жизнь. Мне неудачи, долгая жизнь и скорые деньги. Назад с Оленькой бежали, но делишки плохи.

18 (вторн.)

Пытался все достать на Мильонной, но ничего не вышло. В театр не пошел, а там все в панике. Ходил по разным улусам и решительно ничего не выходил. Даже не помню, что мы делали. Ходили за сторицынским пайком. Поздно отправился в чудную погоду к Лахман <?> и взял денег. Розалия мила и любезна. Вечером был у Ант<она> Антоновича. Играл новые оперетки. Взял папирос. Скоро все возвращаются, не знаю, поправит ли это мои дела. Планов-то очень много. Обещания Сторицына, конечно, пуф оказались.

1.000.000.000 <р.>

19 (среда)

Долги, и самые неприятные, все копятся. Был на репетиции. С театром и со всем непроворотимая каша. Потом еще «Эуген». Очень мне хочется, но трудно и не знаю, как выйдет «Эва»22, а Кроленко! А квартира, свет, дрова, окно, налоги, Юр. служба? Зашел к Яше. Ждал долго. Еврейки сговаривались насчет синагоги. Катобнич <?> ничего не приготовил и дал грош. После чая томились. Вышли пройтись. Зашли повертеть, кажется, проигрались в минуту, и я поперся к Евреинову. Там Ида с Тусей, К<?>, Лисенков, Мазуркевич. Приятно было. Обещали на завтра.

500.000.000

Под вечер явление: Собинова от Сторицына с каким-то говенным переводом шансонеток. Клянчила, торговалась, болтала, прямо ужасно.

20 (четверг)

С утра был на репетиции. Чуть не замерз. Заходил к этому жиду, который опять мне дал грош. По дороге встретил нового Эмиля. Хотел спросить у него денег, но постеснялся. Юр. продавал татарину вещи. Он любит такую коммерцию. Дал мне денег, и сговорились встретиться. Был Капитан. Проводил меня. О. Н. в субботу уезжает на 2 месяца в поездку. На репетиции было очень уютно. Н<иколай?> Ф<едорович?>23 мил, болтал в фойе. Никаких Музалевских. Дела их, кажется, поправляются, но я-то выставлен, вот в чем дело. Юр. сидел уже и играл. Он проигрался, а я немного.

2.200.000.000 <р.>

21 (пятница)

Тепло все продолжается. Утром переводил этой суке. Юр. ушел. Встретил на лестнице Сторицына. Ругал его, зачем он посылает ко мне всякую сволочь, и поплелся он со мною. На втором дворе; студия (женская), по-моему, бардачок. Кухарка не хотела нас пускать. Где-то бренчит музыка. По длиннейшему коридору провели в комнату: полудетская, полуспальня, полустоловая. Игрушки, грет<?> печка. В проходной бабы шьют. Сторицын все пытался галдеть и давал мне фантастические советы. Музыка все бренчала дурацкую «Жова». Наконец объявили. Говор, крики: «Никак не могу, где стоять? Ах, боже мой». Явилась в поту, стриженая, нарумяненная, старая и простуженная <?>, как постель. Притворилась девочкой и дуркой. Так грубо и явно, что было почти смешно. Но я ее уничижал, хотя она и не поддавалась, дурила голову, льстила, плакала, говорила о будущем.