Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

Не думать? детский выход. Рожденье С<ергея> Эрн<естовича>. Мать Анны Дм<итриевны>, Вова и Вл<адимир> Вл<адимирович> поздно. Сведения о Персиц. Уныло о Корнилии. Ненадежно с Радловым. Ему самому укрепиться только-только впору. Читали. Очень критиковали бедного Юр. за отвлеченность, он упрямился и защищался. Дм<итриев> пошел с нами, т. к. завтра рано надо выходить. Мост разведен. Тепло, народ стоит, освещено, неплохо, почти по-летнему, но поздно и устали по-собачьи. Вл<адимир> Вл<адимирович> укладывался, уверяя, что как зимой, но это не было как зимой, увы. Покупает у Лебедева костюм и набирает червонцы9. Юр. завидует, по-моему. Солиден Вл<адимир> Вл<адимирович>, как мировой судья.

7 (воскресенье)

Не знал, что и делать. Рано вылетел к Эмилю10. На кухне мягкая мебель, мать-певица. Но огромная квартира. Сам перев<ел> романс Брамса. Обижен, надут и глуп. Говорит, что только в среду 1<го> или 2<го>. Совершенно невероятное впечатленье. Со смертью в душе к Афиногеновичу. Долго говорит по телефону с Фурманом. Розалия поднесла картину. Домашне, но не чересчур хорошо. М<ихаил> А<финогенович> клеит театр для Ромы, без выдумки, вроде Нагродской. В<алентина> А<нтоновна> метет комн<ату> с керосином, жалуясь на неблагодарность родственников. Девочка больна, топится печка. Оставили обедать. А что же Юр., Юр., Юр.? Что он думает, как голодает? На обратном пути встретил Вер<онику> Карл<овну> и Яню, по грязи шлепают в костел, чуть не расплакался. Юр., скорчившись, дремлет на диване, прикрывшись пальто. Я заплакал. Послал его за булками. Пили чай и сейчас же опять идти. А Юр.? Впрочем, он, м<ожет> б<ыть>, вовсе и не тяготится этим. Там оставлен обед. Мамаша пела, сынок читал и, главное, рассуждал. Дождь лил за окном. Фетировали[39] меня не особенно, больше на задушевность. Это, конечно, экономичнее. По грязи в дом. Милый Юр., взволнованно затерянный, хотел бы все, все выиграть и по-крестьянски экономить, стоит среди пантюшек. Но из его chemin de fer'ов ничего не вышло. Побрели домой. Уныло и пустынно мне до последней степени, до крика.

1.000.000.000 <р.>

8 (понед.)

Переводил. С утра шел дождь, разгуливалось, опять темнело, опять разъяснивало. Заходил Городинский. Канитель со стихами, вроде Хохлова. Послал Юр. к Кроленке. Придти еще раз. Пил чай Капитан. На собрании ничего, но Б<ольшой> Др<аматический> отказался платить больше, чем за 1 акт. Вообще там с самого начала по отношению ко мне необъяснимое хамство. Кроленко заплатил только 2 р. Пальмский дурит голову. Теперь картина: с театрами, газетами, опереткой, «Вс<емирной> литературой», даже Кроленкой – одна за другой неудачи и катастрофы. Личные отношения тоже в положении очень неважном. Бегал доставать чай. Юр. бродит уже проигравшийся. Но потом поправились на 30 et 40 и особенно на булле. Поздно вернулись.

3.000.000 <р.>

9 (вторник)

Если вспомнить все мои дела, предприятия, выступления и то, что называется «карьерой», – получится сплошная неудача, полное неуменье поставить себя, да и случайные несчастья. За самое последнее время они учащаются. М<ожет> б<ыть>, я сам виноват, я не спорю. «Ж<изнь> искусства»11, «Красная», Б<ольшой> Д<раматический> театр, Т<еатр> юн<ого> зрит<еля>, переводы оперетт, «Всем<ирная> литер<атура>», всякие «Дома». Где я могу считать себя своим? «Academia», «Петрополь» и т. д. Не говоря о своей музыке. Книги, о которых говорили, да и то ругая: «Ал<ександрийские> песни», «Крылья», «Сети», «Куранты» – все первые. Что писали в 1920–21 году? Волосы становятся дыбом. «Мир ис<кусства>», «Аполлон», «Д<ом> Интермедии», «Привал» – разве по-настоящему я был там? Везде intrus. Так и в знакомствах. А частные предприятия? «Часы», «Абраксас»? «Петерб<ургские> вечера»? Жалости подобно. Все какая-то фикция. Приобретаю некоторую плоть в немецких переводах, да и то как Rokokodichter zufällig veri<?> vu<?> XI jahrhunder[40]. Юр. тысячу раз выбегал и все забывал бумажник. Ходил к Городинскому, там жидик-художник12. Разговоры о Ваське Регинине <?>, Сазонове, Корнфельде, Глаголине. Взял книги на Думской. Хотел спрятаться от Скалдиных, но они с женою проникли. Вести о Вальтере, Гюнтере. Чернявский принес известия о Ляндау, он – дягилевский секретарь, она – в труппе. «Юн<ые> зр<ители»> потрясены моей пьесой13. Был Соколов, впавший в какое-то полное разложение, и Раков; дело у них, по-моему, гиблое, но сам очень мил. Мечтает о деньгах, путь самый непрактический и никакого жоха при них. Скалдин читал длиннющую поэму, удручив публику14. Вышли. Опять забыл Юр. портмоне. Видели неважную кинематограф<ическую> картину, особенно Юр. недоволен. Захотели есть. Купили булок и ели на улице. <нрзб> бывает там зять Мухина. Печально и тревожно мне. Не знаю еще, как завтра.

300.000.000 <р.>

10 (среда)

Что было. В ожидании Эмиля лениво переводил. Сторицын забегал бесплодно. Вставляли окно. Являлся Раков. Тоже денежно, наверно, безнадежно. Из разговора выяснилось. Отец и мать меньшевики, мелкие прогрессивные дворяне. Братнина <?> семья. Мать-врачиха. Если не бедность, то недостатки. Эстетизм, костюмы, мечты о деньгах и блеске, наивно, по-женски представляемом себе. Чем-то похож на Князева. Идеал – морская служба15. Юр. приносил мне папиросы. Говорит: впечатление, будто помешал объяснению в любви. Данилов с книжкой идет в балет с кем-то. Ждали Эмиля, нет. Иду сам. Все в сборе на кухне. Деньги есть, неразменен<ные>, завтра в 5. Прямо невероятно. Объяснялись за шкапом. Папаша – патриархальная жаба. Обещал занести через 2 часа. Откомандировал Юр. с письмом. Тот навел панику и террор, так что сразу все сделали и его пригласили в гости. Пошли. Зашли почему-то пить пиво. Играли скучно и неудачно. Сомовский знак<омый> волновался со своей теткой, я объяснялся с Комиссаровым. Вольский и Резников. Хорошо бы их тоже соединить. Временами днем на меня нападает почти истерика. Юр. получил письмо от О. Н.

5.300.000 <р.>

11 (четверг)

Окно вставлено. Рано довольно вышел бриться в «мужскую парикмахерскую», где бреются и стригутся молодцы из лавок. Прошелся и на Мильонную, заходил в chapelle ardente. Курьезные надписи. После всяческих предложений вопрос: «Все дают, а кто ебет?»16 У Ал<ексея> Фил<ипповича> есть «Параболы»17, но нет денег и смутные сведения о возврате. Явился Фролов с виноградом, солидными предложениями. Казанец, к счастью, не пришел. Под вечер Сторицын с гешефтами и Вова. Корнилия, м<ожет> б<ыть>, отпустят на поруки. Юр. удрал уже. Поплелся рано играть. Концерт. Я спутал числа и ставил, значит, все время не на те номера. Масса народа и толкучка, играть почти невозможно. К Юр. приходу я все проиграл. Метрдотель от Пивато нас приветствовал как родных. Юр. не играл и скоро пошли домой.

12 (пятница)

С утра прибежал Сторицын и приволок мне деньги. Рассказ о разговоре с Лопуховой, где они серьезно спорили: «родственные отношения – один червонец» или «родственные отношения – два червонца», и как она,