Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

Противна и жалка была до крайности. Такой жадности, скупости и наглой лжи я себе не представлял. Забрал перевод и ушел. Она провожала, закрывши рот вуалью, чтобы не простудить свой куриный голос, и звала заходить в час ночи. Сторицын тогда начал строить химерические планы. Зашел к Суркову. Безнадежно безнадежен. Юр. раздобыл где-то денег, купил красок, винограду. Был Фролов, тоже с виноградом. Оркестровал. Фрол<ов> читал «Перчатки»24. Ломился Шапир за зонтиком. Пришел Дмитриев, говорит, что будет ходить теперь, да и был вчера и в понедельник. Мил, поругивает Радловых. Новая опять на нас ориентация. О. Н. пришла. Едет во вторн<ик>. Пили весело чай со свечкой. Вышел к Евреиновой. Комедия приемов и дел. Позирует Шапиру. Маленькая Кашина дала мне 1000. Говорит, перевода не получила. А между тем сама поехала отдавать деньги Ляндау. Чудный вечер. Пришел. Юр. заперт с О. Н. Писал. Вышли. Зашли в пивную. Эти два дня Юр. веселее. Какой-то пьяный просил разрешенья для москов<ской> артистки спеть бесплатно. Ждали, но никто не спел. А когда мы выходили, входящий инвалид стал говорить: «Все ждал, когда барин споет, а он и уходит». Вообще, инвалиды на нас набрасываются, недаром я пишу музыку к «Эугену»25. Зашли в вертушку. Я много выиграл. Были Каминская, Вольский, Мгебров, Резников и еще кто-то. Файку сегодня купали, перенося в мешке с места на место, и лежала она в тряпках, как турчанка. Юр. встретил своего мол<одого> человека. В следующий раз познакомится с ним.

2.500.000.000 <р.>

22 (суббота)

Был целый день на репетиции. Вечером не ходил, кажется. Пошел в кинемо. Проспал. Юр. хотел купить не то колбасы, не то чего. Оказалось ма<ло> денег. Я не ожидал этого, а собирался выиграть. Высказал это. Юр. обиделся, и начались старые объяснения, что я заедаю его век. Вытащил какие-то 500 р., но я не пошел, конечно.

23 (воскресенье)

Безвыходно пишу ноты. После вчерашнего как-то неловко. Юр. пошел с Файкой и потерял ее. Сообщил, будто не огорчаясь, но я принял это как предзнаменование. Приходили по делам 2 приятных jeun'homm'a. Вдруг Файка является сама. Будто кто ее подменил. Скучна, не ест, не двигается, рвет. Лежит неподвижно у печки, даже мамаши не кусает. Я думал, она подохнет. Кое-как обошлось. Был Митрохин. Разговоры у него приятны. Настал вечер. Что делать в темноте? Юр. отправился к О. Н. Я к Покровским заниматься. Одна Ел<ена> Павл<овна> с Марусей. Писал в столовой. Они сидят без денег, но все благоустроено. Давно уже я не жил так семейно и буржуазно, не заботясь. Тогда писать и читать есть когда. Только у Eudoxie, потому что у Леви мы все время были intrus'ами[37] в еврейском засилье. Вдруг являет<ся> Юр., говорит, что дома свечка. Да, свечка и следы свиданья. Сам вернулся поздно. Играл на 150 р. и выиграл 900, говорит. Радостная мордочка. Господи, как ему скучно! В чем жизнь теплится.

200.000.000 <р.>

24 (понед.)

Чудная погода. Без памяти пишу. Визитов и писем масса, а денег нет. Так, значит, и вся неделя. От Экскузовича, Укр<аинского> Госиздата, Кроленки, Музпреда, осмотр<еть?> инструмент, Сторицын, еще кто-то26. Все мрачно, ничего нет, а все тормошат и торопят. Вышел рано. Музыканты дерут и музыкалят, разводят «Аиду». Но обычная это паника. Декорации кажутся грязными. Все получают жалованье. Только меня выперли. Заболела голова. Юр. продал татарину мои штаны, и условились в лото. Он уже сидит и, по-видимому, проиграл. Я моментально спустил 600, и ушли налегке. Свечки уже нет. Луна и неприятности.

1.600.000 <р.>

25 (вторник)

И сегодня не выходил до вечера. Юр. послал к Фин<огеновичу>. Сегодня уезжает О. Н. на два месяца. Будто Юр. в полном моем распоряжении, но это неверно. Деловики продолжают приходить. От Кроленки забрали всю редакционную работу. Фролов сидел. Принесли «Горе от ума». Юр. его продаст, конечно. Пили чай хорошо. Великолепный вечер. В театре надуты и паничны. Главное, от музыки и музыкантов. То громко, то тихо. Монахов ищет самочувствия <?>. Без музыки – натуралистический прием и дурацкий хохот диких лиц. Юр. целый день бегал. Пошли играть и проигрались в trente et quarante27. В лото я выиграл. Очень тепло. Рад я, что развязался с театром.

3.200.000 <р.>

26 (среда)

Все так же тепло. Сториц<ын> утром прибегал. Юр. болен. Был Дмитриев, предприниматель, маленький Лахман, за рекомендацией к Зубову. Потом Капитан. Дмитриев рассказывал массу новостей о Покровском и Радловых, о Вове, Тарковских, Дубасовых etc. Очень вероятно, что Корнилия арестуют по приезде. Анна Дмитриевна рвет и мечет. Вова раскис. Выпирают они также Елену Павловну. Все это как-то тягостно легло, хотя и рассказано легким тоном, и я готов вместе с Ан<ной> Дм<итриевной> всех ругать сволочами. Жить можно у нас только сволочам. Задумался, хорошо бы махнуть к Eudoxie. Впрочем, это после ночного пассажа. Пошли к дамам. Был там моряк Колмаков, что живет у Полины. Играли. Иордин пела даже Вертинского. Паршивая, но своя и довольно острая[38] в нем есть. Посидели, пошли. <нрзб>. Тепло, волшебная луна. Юр. подождал, когда я усну, и, не снимая Файки, чтобы не будить меня, коридором ушел к себе. Конечно, я посреди ночи ворвался к нему, но объяснения его еще больше злят. Говорить с <ним> – все равно что с Собиновой-Вирязевой. Бестолочь, вилян<ье> и самая беспардонная, прямо в глаза, примитив<ная> ложь. Перейти ко мне отказался. Звонил я еще Финогеновичу. Кажется, там обижены. Татары приходили, но не сошлись в цене.

2.000.000.000 <р.>

27 (четверг)

Рано отправился на Мильонную, потом в «Прибой»28, предупредить. Дома была масса лиц каких-то. Нет, это вчера. Сегодня Соколов и татары. Говорят, недавно Соколов сходил с ума. Юр. продал, в конце концов, шкап и кресла. Вышли. Пили пиво. Какие-то пьяные к нам привязывались. У Персиановых вывезен двоюр<одный> брат Мартыновой из Одессы, пьянист. Валент<ина> Ант<оновна> загорела и потолстела. Аф<иногенович> тот же, озабочен и как-то вообще ненадежен. Играли не очень много. Вообще было скучновато. Юр. пришел. Ели яичницу. Потом отправились. Неспокойно было насчет Рябушкина29. Был Львов с какой-то веселой и милой дамой, все вылезал. Бледный, как тень, Вольский. Дубасов деревянно здоровался. Булль уже кончился. Все проигрывали и все проиграли. У меня упрямство и какая-то досада всегда, особенно на trente et quarante, к лото безобидно и по-детски. Даже приметы появились, как у игрока. Персианов все терроризирует Экскузовича письмами немецких опереточных издателей, но, по-моему, законным путем ни один театр не в силах покупать новинки. Но главное –