Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

в Екатерингоф составляют целое событие. Экипаж, конечно, нанимается за неделю, все же остальное, наряды и прочее, заготовляются накануне. Свахам в этот день хоть растянись, работы по горло, а главное, всем угодить надо. <…>

Купеческие невесты переживают в этот день не только волнения и тревоги, но и более роковое – судьбу…»[447].

С 1865 по 1910 г. в «Петербургском листке» было опубликовано 12 материалов, непосредственно связанных с первомайским гулянием в Екатерингофе. Пять публикаций – под псевдонимами, которые использовал Д.Д. Тогольский – «Дядя Митяй», «Д», «Д. М.». Печатался Тогольский также в «Осколках», «Стрекозе», «Шуте», «Колокольчике».

«В Екатерингоф на резине» Дмитрия Тогольского: «Купец Печенкин, собираясь с своей молодухой-женой в Екатерингоф лето встречать, приобрел в Апраксином рынке, так называемую, случайную коляску на резиновом ходу. Лошади у него были нарядныя, а кучер с графскаго двора, от последняго места. Говорил жене: „Милая, сокровище мое, мы теперича с тобой какому угодно герцогу нос утрем“. Жена: „В Катерингофе увидят, скажить – алистократы чубаровские“. „Ноне, голубка моя лединистая, у кого денег за голенищем накладено тот тебе и господин, и алистократ“. Жена было предложила посадить в купленную двухместную карету также папеньку с маменькой, „баушку“, тетеньку Прасковью и дедушку Власа. „Нельзя, моя милая, на всех потрафлять. Было время и дедушка Влас в экипажах с вилами ездил, когда огородником был. Наша натуральность повыше сортом будет, а впереди у нас генералы в родне будут“»[448].

В самый первомайский день купеческие «дочки готовят наряды <…> Мать и отец степенно беседуют, мальчуганы-дети примеряют новыя пальтишки и шляпы. На кухне готовится поспешно праздничный обед и кучер осматривает и чистит свой кафтан»[449].

Первого мая «любители каше-шантанных развлечений отправятся, по старой привычке, открывать „Демидрон“ <…> Купечество по недавно заведенному обычаю отправится в Екатерингоф», а столичные гурманы помчатся к «Контану» (1888 г.)[450].

В 1840-е гг. «дача была достоянием людей со средствами, а в купеческом быту ею очень мало пользовались и люди состоятельные». Екатерингоф (как и Крестовский остров) являлся одним из тех мест, куда по воскресным и праздничным дням приезжали купеческие семьи, не имевшие дачи. «Делалось это так: пекли дома пирог, забирали с собой закусок, самовар, чай, сахар, посуду <…> и всей семьей, с двумя перевозчиками, отправлялись пить чай „под елки“. По приезде ставили самовар, располагались на ковре, пили, ели. Возвращались домой в сумерки»[451].

По воскресным дням в Екатерингофе «под чай» и «хор полковой музыки» смотрели «спуски» воздушных шаров, слушали «песельников». Под вечер, зайдя в «Избы» «по рублю с особы», смотрели «разныя увеселительныя представления при музыке для удовольствия почтенной публики»[452]. По завершении гуляния устраивались «блистательныя фейерверки».

А больше для русского купца 1840-х гг. в день летний воскресный и не надо было. В театр с семейством он выезжал зимой и осенью. Причем при выборе пиес заботился, «чтоб это была какая-нибудь ужасная, пользительная трагедия или другая какая-нибудь штука, только понятливая и разговорная, в коей бы можно было видеть руководство к различным курьезным чувствиям». Опер купец не любил, ибо за музыкой «не разбирает слов арий». Также не жаловал и балет, потому что в нем «ахтеры словно немые и до многого в их сентенциях не доберешься»[453].

Вот и сидели «под елками» Екатерингофа, отгоняя комаров, Вакх Онуфриевич и Акула Герасимович, с семействами своими, глядя на разложенные вина, водку, копченую ветчину, колбасы, кулебяку, телячью ногу и сладкие пироги. В ожидании Сысоя Псоича. Вместе с Фетиньей Федотовной.

1860-е гг., из воспоминаний «старого купца»: «На открытых колясках с новою упряжью, с сытыми рысаками выезжало в Екатерингоф купечество.

„Сам“ Кит Китыч сидит это в коляске в цилиндрете, в зубах, хоть и не курит, а сигару Упмана „коммерсиаль“ держит, – десять рублей десяток, на левой руке перчатка, а с правой перчаткой он разсуждает. Рядом с ним благоверная в настоящей турецкой шали… а на голове у нее шляпка с крылом от настоящаго ворона-петеля, с бантом в семи аршин николаевского шелка. Напротив сидит нянька Евпраксия в вологодской косынке, на коленях у нея младший любимец Сашуха <…> а слева дочь на возрасте Елена, умеющая по французскому сказать: „Папье-маше!“»[454].

Примерно к этому времени можно отнести упоминание Ф.М. Достоевским факта «ужасной оргии в Екатерингофском вокзале», устроенной компанией Парфена Рогожина (как известно, на другой день «после Екатерингофа» Настасья Филипповна «бежала, исчезла»).

То, что часто для купеческой компании ужин плавно перетекал или заканчивался оргией, имело несколько причин. И одна из них заключалась в установившейся (еще в 1840-е гг.) последовательности выпивания алкогольных напитков (об объеме – вопрос отдельный). Начинали с пунша. Затем – французское шампанское. И все это полировали «ерофеичем». Приносили закуски, под которые ритуал пития повторялся.

Картина утром. Проснувшись, потирая лоб [«ну, знамо дело, со своими дрызнули так средственно, не очень, чтобы очень], «В Екатерингоф собираются (из купеческого быта»)[455], купец сначала выпивал огуречного рассола, затем вставал и, помолясь перед образами, входил в столовую. Там пил чай «до трего поту». Отдав распоряжения, выпивал солидную красулю, закусывал и ложился спать, веля разбудить себя в полдень.

Московский же «купец на гулянье с семьею тих, как рыба, и кроток, как мокрая курица; иногда он, на время, отстает от своей семьи и входит в растеряцию, куда его утащит какой-нибудь встретившийся ему знакомый кутила. Тут сей час давай шампанского и цыганок <…> Во время прогулки в роще семейство купца то погуляет, то покушает чего-либо из привезенных яств; сверх того, папенька покупает детям апельсины, грецкие орехи и вяземские пряники, наконец, покушают еще в последний раз и едут домой»[456].

Первомайское гуляние 1871 г. было еще «весьма многолюдно, и множество пешеходов месило жидкую грязь дорожек и лужаек… любуясь проезжавшими купчихами, купчиками и разряженными „камелиями“ средней руки»[457].

Нет сведений, что в Екатерингофе была «Моментальная фотография». А то бы и там мог состояться диалог, подобный из сценки «Моментальный снимок» Д.Д. Тогольского.

Увеселительный сад в Петербурге. Павильон с вывеской «Моментальная фотография». Купец-муж и купчиха-жена любуются выставленными на витрину снимками. Среди изображенных находят знакомых:

«– Гляди, никак это Катерина Андреевна! – указывает купчиха.

– Она, верно! Вона, пятно на лбу. Супруг ей припечатал»[458].

По прейскуранту «общедоступной фотографии» тех лет, сняться можно было на темном или белом фоне или оказаться «раскрашенным». Или получить «кабинетный портрет». Самыми дорогими были «сartes de fete» – 1 руб. 50 коп за дюжину.

Давно, еще в XVIII столетии, ушли со столичных петербургских рынков «люди старого леса», доживали лесковские «люди древнего письма», старели с годами тогольцевский купец Увар Уварович Бородачев и держатель рынка, вдовый