Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

добродушен проверяющий чиновник и как непринужденно он берет 20 копеек в обмен на штамп (countermark) <…> Эта процедура, разумеется, только для путешественников, которых легко отличают от обитателей дач – они проходят не останавливаемы стражей»[404].

Первомайские гулянья до реконструкции Екатерингофа

«В суровое царствование императора Павла I всякие общественные гулянья прекратились», – писал М.И. Пыляев[405].

Относительно Екатерингофа автор «Старого житья» не прав.

23 апреля 1798 г. Гоф-интендантской конторе «приказали» надворному советнику и надмастеровыми инспектору»

Г.А. Баженову, чтоб он «мастерам приказом Екатерингофской дворец осмотреть и что при оном будущаго маия к 1-му числу исправить необходимо». Туда же, в Контору, отписал военный губернатор, граф Ф.Ф. Буксгевден: «Около Екатерингофскаго дворца имеется несколько подсохших дерев кои угрожают падением», а так как «ежедневно туда приезжают для прогулки», то пусть Контора соблаговолит «срубить тех дерев»[406].

В 1807 г. Екатерингоф посетил 19-летний переводчик Коллегии иностранных дел Степан Петрович Жихарев, и оставил запись в своем дневнике за 1 мая, сравнивая первомайское гулянье в Екатерингофе с аналогичным гуляньем на Москве в Сокольниках.

«В Екатерингофе красуются одни питейные выставки, около которых толпится народ, а по местам сереют запачканные парусиновые навесы и полупалатки – приют самоварников; при некоторых из этих походных трактиров поются песни и слышится по временам рожок или кларнет; но хриплые, давленные голоса и сиплый дребезжащий звук вполовину расколотого инструмента отнимают охоту наслаждаться такою музыкою»[407].

18 октября 1814 г. ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка Михаил Сергеевич Лунин возвратился из Франции с полком в Петербург. Поселился у отца, около Екатерингофа, в нижнем этаже двухэтажного особняка, и поныне стоящего на углу Рижского проспекта (дом № 76/6) и бывшего Екатерингофского проспекта. Дом принадлежал пивоварам Казалетам.

В начале XIX в. западная часть Рижского проспекта называлась Песчаной улицей, а в 1859 г. часть Екатерингофского проспекта от Екатерингофского проспекта до реки Таракановки назвали Эстляндской улицей (с 1923 г. – улица Степана Разина).

Через восемь месяцев Лунин, будучи по своим служебным делам в Вильно, познакомился с парижанином Ипполитом Оже, вступившим годом ранее на русскую службу, подпрапорщиком в Измайловский полк. В марте 1816 г. Лунин возвратился в Петербург, где вновь встретил И. Оже, который позднее вспоминал: «Иногда ездили в Екатерингоф, и там, под березами, Лунин рассказывал по поводу загородного домика Петра I интересные подробности о преобразователе России. <…>

П.Ф. Соколов. Михаил Сергеевич Лунин. 1822 (?) г.

Иногда, по праздникам, мы вмешивались в толпу, и Лунин сообщал мне свои исторические, часто полные глубокого смысла замечания насчет народа, его нравов, качеств и недостатков. Мы были и на гулянье 1 мая, и тут он не пощадил своими сарказмами высших классов. Он не пропускал ни одного лица: о каждом была у него в запасе история, и большею частию скандальная…»[408].

По воспоминаниям современника, в те годы «только 1 мая и в Троицын день бывало гулянье, – а в прочие праздники изредка заглядывали коломенские жители, или купеческие сынки отправлялись в трактир под елками (в слободе)»[409], именовавшейся Екатерингофской.

«Придет первое Мая, и новое удовольствие ожидает жителей столицы на большом публичном гулянье в Екатерингофе. В приятном леску разкинуты палатки, в коих простой народ забавляется и веселится, а избранная публика ездит в экипажах, или верхом, или прогуливается, чтобы видеть и быть видиму»[410].

По М.И. Пыляеву[411], богатые вельможи, прибывавшие на гулянье с многочисленной свитой, сооружали свои палатки из дорогих турецких шалей. «Всюду азиатская роскошь». Пировали по три-четыре дня. Дымились самовары. В общем, по сравнению с гуляниями в других частях города (или городах), оригинального в Екатерингофе не случалось. Поэтому, в принципе, можно было бы и обойтись без отрывка из «Старого Петербурга». Но автор в описании гуляний приводит факт, заставивший это сделать. «На потеху народу», пишет Пыляев, «завязывался кулачный бой, в который вступая, по русскому обычаю, соперники троекратно целовались и обнимались»: нечто подобное кулачному бою (только без целования и обнимания), переходящему в элементарное побоище, появляется в Екатерингофе только в конце XIX в. Нарвские сшибались «стенкой» против московских, псковские против новгородских и т. д.

Автор «Нечистой, неведомой и крестной силы» (впервые опубликовано в 1903 г.) описывал кулачный бой так. «Дерутся большей частью стеной и „по мордам“… причем после часового упорного боя бывает „передышка“. Но к вечеру драка, невзирая ни на какую погоду, разгорается с новой силой… Тут уже стена не наблюдается – все дерутся, столпившись в одну кучу, не разбирая ни родных, ни друзей, ни знакомых. <…> Многие бойцы уходят с поля битвы почти нагишом: и сорочки, и порты на них разодраны в клочья»[412].

В воскресные дни можно было по ближайшему соседству с Екатерингофом посетить сад князя Д.Н. Салтыкова, выходивший южной стороной на Обводный канал. Или трактир на Гутуевском острове надворного советника Н.А. Кусовникова (правда, «островная» музыка по воскресеньям играла недолго: в 1823 г. кусовниковский трактир был выставлен на продажу).

В обновленном Екатерингофе

Первого мая 1824 г., несмотря на утренние дождь и снег и холодный северный ветер после полудня, «толпы пешеходцов и множество экипажей явились в обыкновенное время на гульбище. Между 7-м и 8-м половине часами к вечеру съезд был необыкновенный, и экипажи составляли четыре ряда в аллеях, окружающих рощу»[413].

Обычай дворянских катаний в экипажах, приуроченных, в частности, к гуляниям, восходит к маскараду и карусели (пришедшей в Россию в век Екатерины II), наложившихся на традиционные русские формы праздничности[414].

Седьмого мая «толпы простаго народа с безпечною веселостию теснились по дорожкам и даже в роще, изумляясь и любуясь новостями Екатерингофа. Музыка гремела, качели с разноцветными флагами быстро вертелись, и с извивающихся около карусели деревянных гор катились светлыя лакированныя колясочки; шары стучали в кегельной галерее». На дворе «Русских изб» дымился самовар, в самих «Избах» «простодушному и незатейливому гостю можно найти обед по обычаю предков, Русския лакомства, для прохлады янтарный мед, бархатное пиво, а в холодное время душистый чай»[415].

Указанный сорт пива (портер и полупортер) выпускался пивоваренным заводом Н. Казалета. Предприятие располагалось в то время за Обводным каналом на берегу Екатерингофки. Сорта ароматного китайского чая на конец апреля 1824 г. – ханский, цветочный, зеленый жемчужный, «фамильный» и черный. Чай пили с изюмом, патокой, медом, пастилой, сливками. Кусковой рафинад был дорог.

По описанию весенней парижской моды 1824 г.[416], предлагавшемуся русскому читателю, «щеголихи» носили платья «из весьма тонкого полосатого батисту». Шляпки, розового и белого цвета, с цветами и перьями. «На последней прогулке в Лонгшан замечена была одна шляпка a la Bolivar, из розового крепа с бордюром из блонд, украшенная одним плоским