Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

пером, приколотым спереди». У мужчин-парижан в моде каштанового цвета фраки, с пуговицами такого цвета, с высоко поднятыми со стороны затылка воротниками и узкими отворотами на груди и «панталоны из полосатого бумажного атласа».

Посмотрим на фрагмент литографии «Новый мост при въезде на Екатерингофское гулянье», впервые изданной в 1824 г.

Явно «по-домашему» сидят женщины (на первом плане), не озаботясь встать при приближении кареты с членами августейшей фамилии. Они – местные. А ими были в то время крепостные крестьяне барона А. Раля, работавшие на его бумажной фабрике, сразу за новым (Бумажным) каналом и жившие при ней вместе женами и детьми, а также вдовы. Крестьяне деревень Чирковицы, Ухора, Лятцы и Латожицы Ямбургского уезда.

Новый мост при въезде на гулянье. Литография. 1824 г.

В руках у них – белье. То, что женщины, жившие на фабрике, занимались стиркой белья, подтверждается мемуарным источником[417].

Судя по некоторым элементам их костюма – женщины они замужние. В то время если крестьянские девушки носили очелья, повязки или ленту, то замужние – распространенные в северных губерниях «кокошники», налобная часть которых делалась из липового луба (главным требованием к головному убору замужней женщины было то, чтобы он полностью или почти полностью закрывал волосы). Костюм изображенных женщин отличался от костюма девушки, состоявшего из длинной белой рубахи и сарафана (до икр). Сверху на них надевалась душегрея (широкая полоса ткани, которую собирали в мелкие складки и сверху скрепляли позументом, лентой или кружевом) или епанечка – короткая кофта плотной ткани с рукавами или на лямках.

Одежду петербургских простолюдинов (которые в достаточном количестве присутствуют на литографии) составляли: широкая, белая, красная или синяя, рубаха – поверх холщовых «широваров» (или порток), темного цвета кафтан, плотно подпоясанный светлым или пестрым шерстяным кушаком. На онучах – босовики, лапти из липовой коры или широкие сапоги. Летом на голове – круглая поярковая шляпа, которая, одновременно с поясом, служила и карманом[418].

Первого мая 1824 г. «между 7-м и 8-м половине часами к вечеру съезд был необыкновенный, и экипажи составляли четыре ряда в аллеях, окружающих рощу»[419].

Кто (и как) посещал первого мая Екатерингоф в тридцатые годы девятнадцатого столетия?

«В ясный солнечный день первого мая тьма карет, колясок, ландо и кабриолетов быстро катилась к месту гулянья. Стекла опущены; в окнах экипажей видны прелестные лица дам, миловидных детей и то там, то сям важные физиономии военачальников, градоначальников и всех других начальников. Пешеходы идут густою толпою по тротуарам, толпятся и теснятся близ качелей, балаганов, подходят к экипажам, рассматривают красоту их, красоту упряжи, красоту лошадей…<…>

Карета въехала в ряд; началось важное, плавное, церемонное гулянье, развлекаемое разного рода представлениями на площади. К окну прекрасной кареты то и дело подлетали на борзых конях ловкие, а иногда и лихие наездники с белыми перьями на шляпах; иногда подходил какой-нибудь пешеход в сюртуке, по сукну и покрою которого можно было узнать или, по крайности, заключить, сколько тысяч годового дохода укладывается в его карманы.

И кавалерия, и инфантерия раскланивались очень учтиво с сидящими в карете… <…>

Вся гуляющая процессия остановилась на несколько минут, потому что переднему экипажу встретилось какое-то затруднение. Остановкою этою спешили пользоваться многие, в том числе важный и сановитый купец Федулов, так скоро, как позволила ему толщина его, выставляется в окно кареты, чтобы позвать лакея, и вот дверца блестящего экипажа отворилась, тучный Федулов с окладистою бородою, в сюртуке самого дорогого сукна, в бобровой шляпе, вышел из кареты.

– Прощай, Матрена Филипповна, воротитесь, пожалуйста, к чаю домой. Прощай, Фетиньюшка. – Купец хотел уж идти, но в эту минуту увидел графа Тревильского, который, чтоб оставаться близ кареты Федуловых под благовидным предлогом, заставлял свою лошадь то прыгать, то становиться на дыбы. <…>

– Милый Жорж! Поезжай, пожалуйста, к княгине Орделинской, вон ее карета в том ряду; скажи от меня, что я очень интересуюсь знать, какие вести получила она из Мадрита.

Когда граф оборачивал уже лошадь, чтоб ехать, куда его посылали, графиня прибавила:

– Ответ ее перескажешь мне после, а теперь, сделай мне удовольствие, останься близ нее до конца гулянья»[420].

Через тридцать лет.

«Экипажи ехали, больше коляски, в два ряда, один ряд туда, другой обратно, а посередине проезжали конные и экипажи Императорской фамилии. В экипажах обыкновенно сидело много аристократии и богатаго купечества, не исключая и посольств. Посланники имели всегда на козлах своих экипажей своеобразных лакеев в треугольных шляпах с разноцветным плюмажем. Много было офицеров из гвардейской кавалерии <…> Преобладали кавалергарды, конногвардейцы гусары, уланы и изредка армейские гусары и керасиры желтые и синие. Проезжали верхами, в виде амазонок, дамы верхами в сопровождении кавалергардов или иных гвардейских кавалеристов; тут случалось замечать статских верхами. Самою торжественною минутою была весть, что едет Государь. Тогда все смолкало сперва, а затем всюду слышалось, несмолкаемое „ура“. Обыкновенно Александр II ехал верхом в мундире гусарском в красной кепи с султаном из перьев или в Конно-гвардейской форме, а за ним верхами вся свита в одних мундирах. Картина была очень красива и величественна и народ всю дорогу встречал монарха криками „ура“. Следом за свитою в придворных колясках ехала Государыня с кем нибудь из Царствующей Семьи и сзади Ея коляски много придворных экипажей с Царской фамилией, статс-дамами, фрейлинами и высшими чинами Двора»[421].

Желтое приборное сукно лейб-гвардии Кирасирский полк получил в 1857 г. Лейб-кирасирскому полку (переименованному в лейб-гвардии Кирасирский Ее Величества) оставлено светлосинее.

К двум часам дня первого мая 1897 г. «густой вереницей» в Екатерингоф «стали пребывать экипажи наемные и собственные. По Лифляндской улице приходилось двигаться цугом, едущих и идущих масса…»[422].

Несколько источников подтверждают, что к началу гулянья дорожки посыпались песком.

«Для приведения Екатерингофскаго парка в порядок ко дню гулянья, в нем было нанято 50 человек поденьщиков из ночлежнаго приюта г-жи Засецкой. Бедный люд получил за эту работу по полтине на человека» («Петербургский листок»)[423].

Летом 1823 г. вдоль трассы от поворота с Обводного канала к Бумажному мосту проезжую часть от пешеходной части отделили «надолбами» и перилами, до Молвинского моста – перилами. Современник писал, что пешеходные дорожки имели на проезжую часть и в парк выходы «особеннаго устройства». В то время их называли «вертушки».

В 1847 г. к первому мая перила и тумбы по объездным дорогам и аллеям Екатерингофа были дважды, по грунту, окрашены «светло серою масляною краскою». Неясно, как предупреждались гуляющие об этом в Екатерингофе, а вот «в Александровском парке… окрасили некоторыя скамейки, зеленою краскою, но для предупреждения публики, чтобы она не садилась на них, никаких мер не принято»[424]. Классика!

«Хорошо сохранилось в памяти, – вспоминал современник о Екатерингофе