Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Морды у них были, надо отдать должное, крайне выразительные. Я не большой знаток гнолльей мимики, но вот это конкретное выражение узнавалось без всякого словаря на любом языке мира. Они завизжали и попятились, давя друг друга в узком горлышке лаза.

Шаман из-за своих травм не успел отойти. Его прижали свои же, а когда он увидел, что именно несется следом за истошно вопящим мной, он вздернул посох.

Над навершием что-то заклубилось. Вспыхнуло всего несколько искр, но все же вспыхнуло!

Я, чувствуя, что у меня всего несколько секунд, пока раненая виверна окончательно не придет в себя после сна, затормозил, упал на колено, прижал локоть к боку и выстрелил.

Промазал.

Заряд ушел мимо его головы и лопнул о стену в полуметре сбоку.

Впрочем, дальше вышло даже лучше, чем если бы я попал. В замкнутой кишке вспышка сработала как граната. Слизь на стене вскипела и брызнула во все стороны, а крошка податливой породы вместе с огненным маревом снесла шаману полморды огнем в упор. Он заорал — впервые за все время я услышал, как он орет, — посох выпал из лап, и золотые искры над ним тут же погасли.

На поясе остался всего один заряд.

Я вскочил и, стараясь не думать о том, вернется ли ко мне когда-нибудь слух, проскочил мимо оглушенных тварей. Мимо горящей стены, мимо воющего шамана, мимо гноллов, которые в этот момент решали задачу гораздо серьезнее, чем какой-то двуногий с хлопушкой. Кто-то полоснул меня когтями по бедру, но я не почувствовал боли — только врезался плечом в стену, удержался на ногах и продолжил бежать.

Глаза сквозь белесое марево различили свет в конце тоннеля. И я даже был вполне уверен, что это не эвфемизм. Я вывалился наружу, проехал животом по мокрому камню, скатился в воду и на четвереньках выполз на берег.

В это время под холмом раздавались… звуки.

Я не стану их описывать. Скажу только, что даже сквозь яростный звон в ушах, я слышал, как там визжали, и как мокрые, булькающие крики обрывались по одному, а еще что между чужими всхлипами кто-то тяжело и сыто ворочался.

Описал, получается.

Но мы уже выяснили, что я не самый честный человек. Гноллы, кстати, выяснили позднее всех, но ничего личного. Они первые попытались нас сожрать. Или кабана? Не суть.

Я стоял, упершись руками в колени, и меня выворачивало от вони, мути перед глазами, звона, от бега да и вообще от всего сразу.

— Ага, — махнул я в сторону провала. — Не благодари. Приятного аппетита.

Хоть немного отойдя от шока, я всерьез, секунд десять, думал вернуться и посмотреть. Не надо критики, если никогда не стреляли из ракетницы в пещере! Но, если честно, у меня даже имелся некий резон. Я хотел заглянуть внутрь смолкшего холма из идиотской, невыносимой потребности убедиться, что шаман действительно кончился. Потому что еще одной нашей встречи я бы точно не пережил.

А затем меня осенило, и я, кое-как, цепляясь за ветки и корни, побежал обратно к лагерю.

Мы две недели боялись гноллов. Копали ров, точили колья, спорили, вооружаться или нет, сочиняли легенду про диких зверей — и ни разу не задались вопросом, кто в этом лесу вообще занимает верхнюю позицию в цепочке питания!

И самое жуткое, если бы мы просидели тут еще пару недель, ответ нашел бы нас самостоятельно. И, что, возможно, Патко в тот момент, когда прикончил каменным веретеном гноллов, спас не только меня, но и вообще всех нас!

Стоило мне об этом подумать, как за спиной затрещало.

Она вышла из провала боком, вывернув плечи, и мне на секунду показалось, что холм ее рожает. Как в том старом фильме с Джимом Керри.

Вся в крови, виверна встрепенулась и расправила свои крылья. Гнолльи тесаки оставили на шкуре десятка полтора глубоких разинутых порезов, из которых текла густая, зеленая жижа. Левый глаз заплыл, а изо рта свисало что-то, о чем я решил не думать. Она мотнула башкой, стряхнула остатки (или останки) завтрака в ручей и посмотрела на меня уцелевшим глазом.

— Нет, — пропищал я. — Нет-нет-нет, мы так не договаривались!

Тварь придерживалась диаметрально противоположного мнения. Ее вообще не волновало, что курьер в питательное меню не входил!

Дальше был самый долгий километр моей жизни. Виверна не бежала — она перла, как танк. Молодые елки ломались под ней сухими щелчками, с хрустом выворачиваясь из земли; те, что потолще, буквально отскакивали в стороны, роняя лапник. Один раз она снесла плечом сухую березу, и та с грохотом рухнула в опасной близости от моей спины.

Я, разумеется, помня многочисленные фильмы ужасов, не оборачивался. Я просто бежал и даже уже не орал.

Позади меня нагонял непрерывный вал сплошного треска, а на его гребне воздух рассекал ее протяжный визг, будто кто-то ножом по стеклу елозил.

Швы на бедре сняли несколько дней назад, и вот на этом километре я узнал, что, несмотря на непонятно откуда возникшую весьма впечатляющую регенерацию, бедро не поддерживало мое внезапное увлечение легкой атлетикой. Оно все чаще отправляло по телу колючие искры боли. Легкие горели, а во рту появился привкус железа.

Я перепрыгнул овражек и не справился с подлой корягой. Проехал по хвое лицом, встал и, умываясь кровью, побежал дальше.

Наконец впереди показался забор. Такая вот ирония. В прошлый раз я принес сюда на спине Патко, а теперь…

— Уходите со стены! Уходите! Со! Стены!

На настиле замелькали головы. Ворота, разумеется, никто открывать не собирался, да я и сам бы не открыл. Между мной и лагерем все еще копошились гноллы, которые без шамана окончательно превратились в бессвязную кашу из когтей и клыков.

На долю мгновения прикрыв глаза, я целиком нырнул в свой колодец. Хотя нет, все же какое-то дурацкое сравнение.

Я расправил руки, сам не знаю зачем, и на мгновение представил… представил, как ветер свободно гуляет над кронами высоких деревьев и как гонит облака с горы над долиной, которую видел две недели назад.

Я позвал его. Как умел.

Просто открыл рот и сказал вслух то, что у меня в этот момент было даже не в голове, а где-то на душе. Как бы претенциозно это ни звучало.

И ветер откликнулся.

Уже знакомое чувство порыва ветра сорвалось с ладоней и, забирая с собой большую часть моей… моей… магии, ударило пусть и очень маленьким, но весьма гордым и стремительным штормом прямо в землю.

Я бы хотел сказать, что я взлетел