Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!..

* * *

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А… Тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки —

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся… Скорее прочь! Назад!

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём,

все, чей оборван вопль на полуслове!..

А монастырь сидит, как хорь, напившись крови,

и свод небесный млеет, сыт и тёмен…

Омен!

1920

Послесловие

«Разорванный талес» Ури Цви Гринберга

Разорванный талес на раненом теле.

Хорош этот талес еврейский – в нём телу удобно:

ещё не зажившие раны ветра не засыплют песком…

Я царь в этом талесе – в мантии красной и рваной!

Я каждой руке отомщу за пролитую кровь

в болотах,

$$$$$$$$$в сараях,

$$$$$$$$$$$$$$$$$на улицах

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$и у порога костёлов.

Ури Цви Гринберг. «В Царстве Креста»

Великий еврейский поэт Ури Цви Гринберг обладал особым видением, свойственным натурам пророческим. Ему открывались иные миры, недоступные приземлённым, сосредоточенным на будничной суете людям. Но и в литературном окружении, среди соратников по перу, он нередко оставался изгоем, чья бескомпромиссная позиция по основным вопросам еврейского существования не находила понимания и подвергалась граничащей с руганью критике. Ярлык «кровавый фашист» надолго приклеился к нему в Израиле, и каково ему было после Катастрофы ходить с таким ярлыком. А всё дело было в том, что он видел дальше других, и как верный сторожевой пёс, учуяв опасность, пытался встревоженным лаем предупредить пастухов еврейской страны. «Домашний пёс» – так назвал он себя. Приехав в 1923 г. в Страну Израиля и став здесь официальным певцом рабочего движения, Ури Цви довольно быстро разочаровался в социалистическом сионизме. Тактика Социалистической рабочей партии МАПАЙ[184], в основе которой лежали компромисс, осторожность и подчинение национальных интересов проарабски настроенным британским властям, была для него неприемлема. Руководители ишува видели надои киббуцных коров, а он видел Храм. Они призывали к сдержанности во время арабских нападений, а он звал к борьбе.

Ури Цви Гринберг был единственным сыном раввина и главы хасидской общины, но не стал наследником отца и продолжателем его дела, потому что был Поэтом. Он всегда гордился своим предназначением, которое открыл в себе очень рано. В юности склонный к лирике и философским размышлениям, он тем не менее стал одним из лидеров еврейского поэтического авангарда, а позже весь свой мощный талант посвятил национальной идее, которая в его понимании должна была воплотиться в восстановленном, от Нила до Евфрата, Царстве Давида. Его считали неврастеником и мистиком, а он назвал журнал, который сам редактировал, «Альбатрос» – созвучно знаменитому стихотворению Ш. Бодлера. «Исполинские крылья» поэта мешали ему чинно совершать обычный обывательский моцион.

Он участвовал в первой мировой войне и, возвратившись в 1918 г. в город своего детства Львов, увидел погром. И едва не стал его жертвой. «Пришли польские солдаты, – писал он потом, – и поставили нас к стене. За что? А ни за что. У вас, евреев, кровь собачья – так говорили нам». С того дня Ури Цви окончательно усвоил то, что знал и раньше: у евреев действительно кровь другая. Царская кровь. Но не имея возможности за себя постоять, они становятся жертвой тех, в чьих жилах течёт собачья, или того хуже, волчья кровь. А так как погромного опыта у Гринберга не было, потому что в Австро-Венгрии, где он родился, не было погромов, пережитое во Львове навсегда врезалось в его память, как мог бы врезаться штык соседа, приставленный к его сердцу. Сосед долго решал: убивать Ури Цви или пощадить.

Чудом уцелев, он уехал в Варшаву – в те годы один из крупнейших еврейских центров. Там собрались молодые еврейские писатели и поэты, там была культурная жизнь. И традиционный антисемитизм. Он был неотъемлемой частью польского шовинизма, многократно возросшего из-за советско-польской войны и поражения наступавшей на польскую столицу Красной армии. И Ури Цви Гринберг публикует в уже упоминавшемся «Альбатросе», на идиш, который в тот период он использовал больше, чем иврит, поэму «Ин Малхус фун Цэйлем» (В Царстве Креста) – обличение католического антисемитизма и предсказание Катастрофы. Написанное в лучших традициях экспрессионизма, это произведение поразило современников реальным, осязаемым и в то же время мистическим ужасом, сюрреалистическими картинами, нарисованными воображением Гринберга, потрясённого той постоянно тлеющей ненавистью, которую испытывали евреи в довоенной Европе. Поэт предчувствовал небывалый пожар, какого ещё не знала еврейская история:

Ночами вселяется ужас в дома наши: чёрная птица.

Что можем мы сделать – напуганных горстка евреев,

когда возвышаются римские башни над нами,

и звон колокольный должны каждый вечер мы слушать,

и в чёрные наши субботы, и в чёрные праздники наши.

Проклятие жить так, когда ежечасно

огонь может вспыхнуть повсюду: костры под ногами,

костры под домами.

Что можем мы сделать – напуганных горстка евреев,

когда наши жёны и дети кричат нам: «Спасите!»,

и крыши пылают, и пламя горит в наших окнах.

Проклятье быть телом, которое топчут,

как уличный серый булыжник – но тело не камень.

Из мяса оно и костей и почувствовать может,

как лезвие режет.

Но положение, когда евреи, как сбившееся в кучу стадо, дрожат в ожидании погрома, не устраивало Гринберга. Он жалел свой народ и сочувствовал ему, но отсутствие сопротивления, слабость и покорность судьбе – против этих качеств, ставших стереотипом «галутного» еврея, поэт выступал в течение всей своей долгой жизни. Эти неизжитые свойства он видел и в Израиле, и для его души это было прикосновением бритвы. Душа кровоточила, и он отзывался горькими и