Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

прорастают колосья, и вьётся лоза!

Если б видеть могли, опускаясь в Шеол,

восходящий, мерцающий наш ореол!..

Только что нам резня, что нам прах мертвецов?

Мы презрительный клеим на братьев ярлык.

Здесь отрезано много еврейских голов,

но никем не отрезан змеиный язык.

Такое отношение уроженцев Страны Израиля было обусловлено стремлением сионистов-социалистов создать поколение «новых» евреев в отрыве от еврейской традиции и истории. Молодёжь ишува не понимала причин, по которым европейские евреи в большинстве случаев не могли оказать сопротивление. Но для Гринберга здесь не было ни тайн, ни загадок: это был его собственный мир, который он любил, который оплакивал, и в инертности которого, порождённой галутом, видел одну из причин его гибели:

В наших долгих скитаньях что было у нас?

Миллионы мужчин, а с мечом – ни один;

близорукость овечьих испуганных глаз,

синагоги, мезузы, талит и тфиллин.

Бесконечной тоскою наполненный мех,

и печаль и тревога, и сдержанный смех,

и пейзаж – как в тумане сиянье луны,

грязь на лицах детей и безгрешные сны,

золотое шитьё вместо красок весны.

Мир, в котором сирень никогда не цветёт,

где роса, но не виден рассвет голубой,

мир, где бархат и шёлк и блаженство суббот

в дни, когда не грозят нам резня и разбой.

«Миллионы мужчин, а с мечом – ни один». Мысль о том, что евреи безропотно идут на заклание, невыносимая для поэта в 1922 году, когда он писал поэму «В Царстве Креста», и кровью окрасившая строки стихотворений, написанных в 30-е годы, когда руководство еврейского ишува в ответ на арабские нападения призывало к сдержанности, – эта мысль снова и снова появляется в поэме «Венец плача…». И хотя Гринберг знал, что евреи в Европе не могли себя защитить, потому что у них отсутствовали необходимые атрибуты независимого народа, потому что они были застигнуты Катастрофой, как жители океанского побережья гигантской волной, смириться с этим явлением он не желал. И поэт задавал себе и своим читателям, всему еврейскому народу – Дому Израиля, один и тот же гнетущий вопрос: «Почему»? Почему это произошло? Как могло случиться такое?

Как случиться могло, что стояли в снегах

наши жёны нагие с детьми на руках?

И мужья, не прикрыв наготу, без меча,

обречённо глядели в глаза палача?..

Как случиться могло, что поставили их

у дверей, за которыми тьма и конец?

А потом прямо в облако газа, нагих,

затолкали их всех, словно кур и овец.

И когда ангел смерти им дверь открывал,

был задушенных братьев им виден оскал,

и к печам их еврей полумёртвый таскал.

И неудовлетворённая жажда мести, которая со времён львовского погрома и поэмы «В Царстве Креста» не давала Гринбергу покоя, в его поэзии о Катастрофе получает дальнейшее развитие, становится постоянной спутницей его истерзанной души. Как же так? Закопали в ямах, сожгли в печах, развеяли прах в полях Амалека – и нет воздаяния?! Как жить, когда образы близких преследуют ночами, когда не находит места в земле неотомщённая кровь?

А убитые наши – они не мертвы!

Ибо каждый из них вместе с нами – и ждёт,

что наступит расплата за печи и рвы

в день отмщенья, когда мститель крови придёт.

Даже если б им выбор был дан роковой:

воскрешенье их тел или меч у того,

кто за них отомстит – отвечал бы любой:

мститель крови с мечом пусть живёт за него.

Утешенья из них не найдёт ни один,

пока будет взывать к нам из ямы чужбин

неотмщённая кровь их: кармин и рубин.

А народ той земли, где произошла Катастрофа? Сожалеет ли он о гибели евреев, которые веками жили рядом с ним? Изменилась ли Польша, или она такая же, как была до войны?

Эта польская нива всегда в моих снах:

дождь осенний стучит по сгоревшим телам;

прячут в зимнюю пору снега этот прах,

а весной он ложится под ноги волам.

Счастлив пахарь и весел на этой земле:

режет жирную почву легко его плуг;

добрый хлеб вырастает на нашей золе,

ибо скошено там всё еврейство, как луг.

Как живут там в сиянье весны и любви?

Как журчит родниками там сладкий таммуз?

Как черешни краснеют на нашей крови?

Как несёт грешный мир на себе этот груз?

Элегия «Венец плача всему дому Израиля» вошла в книгу стихов и поэм «Реховот hанаhар» (Улицы реки), которая вышла в Израиле в 1951 году. Это был литературный памятник Катастрофе, который воздвиг Ури Цви Гринберг. Название книги, странно звучащее по-русски, взято из Пятикнижия, из книги Бытие, и означает полноводье и урожай сторицей, и в этом названии горькая ирония и трагизм, потому что другой, каббалистический смысл словосочетания «Улицы реки» – это излияние Божественного света на самом высоком уровне. Но мировая война, когда случилась Катастрофа, была временем сокрытия Божественного света, а полноводье – реками крови и страха. И мечтая о мести, поэт понимал: возрождение еврейского государства, восстановление еврейского суверенитета, и есть настоящее отмщение убийцам евреев и их пособникам. Мы вернулись в свою страну навсегда, и счастлив тот, кому выпало быть свидетелем этого:

И тогда мы увидим, что к морю пришли,

где на якорь поставил Магог корабли,

и разбрасывал их по поверхности вод,

и смеялся во весь свой оскаленный рот —

но настал и ему рухнуть в бездну черёд.

Ибо есть для стремящихся к Царству закон,

для идущих к Нему от начала Времён:

те, кто в пламени боя – у их сыновей

море есть и страна – до скончания дней!

Катастрофа занимает одно из центральных мест в творчестве Ури Цви Гринберга, и рамки статьи не позволяют достаточно широко осветить эту тему. Она – материал для серьёзного исследования. Я рад, что мне удалось перевести на русский язык поэму «В Царстве Креста», а также поэму «Венец плача всему дому