Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

яростными стихами. А начало было положено поэмой «В Царстве Креста». В воображаемом диалоге с отцом Ури Цви Гринберг отвергает двухтысячелетнюю еврейскую практику жертвенности и смирения:

Отец! Покраснела стена в этом городе – скоро

приблизится вечер, и вспыхнут далёкие звёзды.

Чего ты добьёшься молчаньем и кротостью вечной?

Не помнишь ты разве, что Страж наш, Господь Всемогущий,

стоит за тобой, и дрожать ты не должен?!

Эти слова Гринберг говорит в поэме своему отцу-раввину, представляющему привыкшее к покорности старшее поколение. Он обращается к нему языком понятным религиозному еврею: он апеллирует к тому, кто зовётся «Страж Израиля». За вами такая сила, – хочет сказать поэт, – а вы дрожите. Нужны усилия снизу, и тогда придёт помощь сверху:

Я Имя тогда назову, и осядут

высокие башни костёлов, откуда несётся

сводящий с ума перезвон.

Как дрожал ты!

А ныне останутся только (для памяти и для рассказов)

на кровлях железных кресты, как кресты на надгробьях.

Из кладбищ, из тысяч и тысяч могил

еврейское воинство встанет и выйдет с оружьем,

и будет в шофары трубить на все стороны света.

Несмотря на то что окружавшая евреев действительность не располагала к оптимизму и внушала тревогу, главным, что шокировало современников Гринберга, было содержавшееся в поэме предсказание Катастрофы. Такой, какой её видел поэт: беспросветный ужас, ловушка, подготовленная многими столетиями агрессивного католического антисемитизма. Содрогнулись не только рядовые читатели. Даже Хаим Нахман Бялик, высоко ценивший талант Гринберга, знаменитый поэт, у которого никогда не было иллюзий относительно зыбкого положения евреев в галуте, с сомнением отнёсся к видениям Ури Цви. Потому что если бы не дата создания поэмы – 1922 год – можно было бы подумать, что Гринберг пишет о событиях, которые происходят у него на глазах, о событиях, свидетелем и участником которых он является. Настолько всё реально в его поэзии, настолько похоже на то, что спустя полтора десятилетия будет происходить на самом деле:

Если б мог удержать я пылающий Марс на орбите,

чтобы он осветил, сквозь затмение солнца, дороги,

где сидят наши матери возле обочин

и баюкают там своих мёртвых детей на коленях,

своих мёртвых ягнят и птенцов на распутьях Европы.

На востоке, на западе – всюду кошмар под крестами!

Что я сделать могу, собирая в кулак наши слёзы?

У обочин сидеть, молча плакать в тени колоколен

и баюкать ягнят и убитых птенцов на коленях?

Или кладбище выкопать в сердце Европы

для погибших ягнят,

для птенцов моих мёртвых?

Вынужденный бежать из Варшавы с фальшивым паспортом в кармане, поскольку ему угрожал арест «за оскорбление христианства», Гринберг оказался в Берлине, где опубликовал запрещённую в Польше поэму. Её финал однозначен: у евреев нет будущего в Царстве Креста, нет будущего в Европе. Но соплеменники, к которым обращался поэт, не понимали ужас своего положения, не понимали, что обречены. Он говорил им правду, но они предпочитали заткнуть уши и зажмурить глаза. Так было удобнее и проще: к ограничениям мы привыкли, оскорбления как-нибудь перенесём, а что может быть хуже? Погромы, как в Украине? Но ведь здесь цивилизованная Европа. В своём провидении Гринберг был почти одинок, как нередко были одиноки пророки ТАНАХА, провозглашавшие истину под насмешки толпы:

Может, самое чёрное вижу я здесь из пророчеств,

каждым нервом своим ощущаю я ужас,

оттого что сбываются эти виденья

здесь, в долинах страданья, на земле христианства.

Мы сошли со ступеней крутых, на которых стояли,

покачнул наши лестницы ветер Европы:

всем любовь – даже тем, кто готовы нас резать,

даже душам злодеев – Небесное Царство.

Пламя в наших глазах, опалённое небо:

и пылают костры, и снуют между ними евреи,

и ни слова не могут сказать, и не знают, где выход,

и не видят, что небо в огне и что бездна под ними…

Только мельницу видят они, чьи вращаются крылья

в ядовитом пространстве, и мелют, и мелют

воздух кладбищ осенних, старых кладбищ Хешвана.

Как могу я, идущий от страданья к страданью,

одинокий еврей, в чьей крови страх еврейский и ужас,

ужас ночи насилья слепой и закланья овец – как могу я

пробудить это павшее воинство: тысячи тысяч

на земле Украины, на польских дорогах?!

Только ночью встаёт это воинство мёртвых,

и когда я иду к своей белой постели,

к моей белой постели их тени подходят,

говоря: «Посмотрите на нас, посмотрите!

Вот таким ваш конец – всех и каждого – будет!»

А вскоре Ури Цви Гринберг уехал в Страну Израиля. Думал ли он, что через 16 лет ему придётся снова бежать из Польши? В 1938 г. по приглашению З. Жаботинского Гринберг выехал в Варшаву, чтобы редактировать печатный орган ревизионистского движения: газету на идиш «Дер мо́мент». Но достучаться до сердец 3 млн. польских евреев, убедить их, что они находятся в капкане, не удалось ни Гринбергу, ни самому Жаботинскому. Вскоре разразилась война, и хотя поэту посчастливилось с неимоверным трудом, буквально чудом, вернуться в Эрец Исраэль, все его родственники: мать, отец и шесть сестёр с их семьями, оставшиеся во Львове, погибли в Катастрофе.

Потрясённый тем, что его предвидение самым роковым образом сбылось, Гринберг во время войны не писал. Только в 1945 г. он начал публиковать стихи и поэмы, посвящённые своим близким и всем испепелённым в Холокосте европейским евреям. Одним из таких произведений стала элегия «Венец плача всему дому Израиля» – поэма о невиданной национальной трагедии, рассказам о которой не хотели верить в еврейском ишуве, и к жертвам которой с презрением относились гордые уроженцы страны:

А у нас, в доме предков, плясали шуты.

У тельцов и телиц были корм и уют.

Было нам не до братьев, до их суеты,

И ломился наш стол от обилия блюд.

Не хотели мы слышать о тех, кто сожжён,

не хотели терять ни одну из забав.

Обнимали мы каждую ночь наших жён,

на затылке и брюхе слой жира набрав.

Если б наши святые увидеть могли,

устремив к нам залитые кровью глаза,

как