Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

местечко, сам стоит, как страж, возле кучи тел. Той самой Кучи, которая у Маркиша превращается в подобие языческого Храма, где совершаются человеческие жертвоприношения, в кровавого идола, в Царицу Кучу. Иногда поэт делает вид, что ему не больно, что те, кто не сумел дать отпор, или хотя бы погибнуть с честью, сами заслужили свою участь стать «мерзкой Кучей». Но именно боль, не острая и преходящая, а постоянная ноющая боль, пронизывает эту поэму. Здесь нет отвлечённых описаний, нет рассуждений, здесь каждая строка – кричит. И даже там, где Маркиш-лирик не может себя сдержать – даже там всё действие вращается вокруг Кучи:

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных ям…

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет —

под жалкий скрип разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Всё дремлет здесь. Всё тонет в забытье.

Одни лишь роют гниль вороньи рати.

Луна стоит в серебряной ладье

над Кучей, как Ковчег на Арарате.

Раскрой ворота нового жилья!

Лежит закат зарезанным бараном…

Нет, не хочу в ладью садиться я,

не стану плыть по звёздным океанам.

Спускайся вниз, луна, и вечно тут

нагая стой над царственною Кучей!

Взамен тебя вороны поплывут

в твоей ладье мохнатой чёрной тучей!..

И если есть что-то ещё, помимо сюжета, что объединяет «Сказание о погроме» и «Кучу», то это развенчивание культа святости жертв. Из века в век еврейская традиция говорила о святых мучениках, но Маркиш, как в своё время Бялик, свидетельствует: в отсутствии сопротивления, в уподоблении овцам, никакой святости нет. Это позор. И как памятник позору возвышается Куча, «гора костей, скопленье грязных ног, дырявый бурдюк». Поэт рисует сюрреалистические картины от которых кровь замерзает, и хотя это ещё не было Холокостом, погромы 1919–1920 гг. явились генеральной репетицией грядущей Катастрофы. Через два десятилетия достойные потомки Богдана Хмельницкого, Гонты, Железняка и прочих под руководством нацистов успешно продолжили свою работу более «продуктивными» методами. Но то, что происходило во времена «Кучи» было не менее страшно:

Летите, ветры-странники, спеша,

на рыжий этот снег, покинув север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот – как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо —

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!..

Обратим внимание: отрывок написан в форме итальянского сонета. Таких отрывков в поэме несколько, и Перец Маркиш намеренно использует эту изысканную, классическую, широко применявшуюся в лирической поэзии форму, описывая распоротые животы, подчёркивая тем самым весь запредельный ужас происходящего. И не лошади, не волы, столь характерные для Украины, а верблюды везут телеги с телами убитых евреев, везут их по невидимой колее, разделяющей мираж и реальность:

Олени рассвета в небесных долинах

Рогами пронзают тьму ночи косматой.

И солнце ползёт от восхода к закату,

и тучи ворон – вместо стай журавлиных…

И словно монахи в коричневых рясах,

верблюды бредут в предрассветных туманах;

под жалобный скрежет колёс деревянных

везут мертвечины багровое мясо.

На Днепр тяжёлые тащат подводы

с отрепьями грязными, полными гноя,

а он их встречает свирепой волною

и катит на юг покрасневшие воды…

К реке для чего вам тащиться, верблюдам?

Неужто крестить на подводах везёте

кровавые части изрубленной плоти,

И будут реке они лакомым блюдом?..

Пускай себя мёртвые сами омоют,

пускай на телеги кладут себя сами,

и пусть волокут их верблюды степями

и в чёрное небо беззвёздное воют!

И сравнение верблюдов с монахами тоже не случайно. Поэма «Куча» имеет ярко выраженную антирелигиозную направленность. Какой Бог, где его место в этом мире, если возможна Куча? Перец Маркиш не щадит веру предков, с подчёркнутым сарказмом цитируя еврейский молитвенник – сидур. Но к христианству у него особое отношение. Уже в первых строках поэмы возникает монастырь, который «сидит, как хорь у птичьей крови». Эти мчащиеся по украинским степям всадники с крестами на шее – ведь они только внешне христиане, а на самом деле язычники, которым нужны человеческие жертвы. И резать народ, который дал им веру, для них особое удовольствие. А их священнослужители – часть из них не лучше своей паствы, а праведники могут поплатиться жизнью, если попытаются защищать евреев. Но Маркиш даже не выясняет этот вопрос. Для него в Содоме нет праведников. И только в конце поэмы он выражает надежду на раскаянье и искупленье:

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!..

А пока им хорошо на еврейской крови. На крутых берегах Днепра невесты водят хороводы и ждут богатых подарков. И на мгновение тон поэмы меняется, её автор видит плывущие по Днепру тела своих братьев, и тогда слово «святые» вырывается и у него:

О, днепровские просторы,

золотые ваши зори

на приданое копите

славным девам Украины!..

Я приду сюда под вечер

отпевать моих убитых,

за моих святых молиться,

о, днепровские просторы!..

Днепр – лохань для омовенья!

Ты моих несчастных братьев

волочишь по перекатам,

как рассыпанные брёвна!

Как плоты,