Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Израиля» и ещё четыре поэмы из книги «Реховот haнаhap». Но это заслуга прежде всего тех, кто оказывал мне помощь и поддержку на всех этапах работы. Им я приношу свою глубокую благодарность.

«К мёртвым я приду однажды»

Перец Маркиш и его трагическая поэма

Погром в местечке Городище-на-Днепре в сентябре 1920 года был одним из так называемых «поздних» погромов. Пик истребления и ограбления еврейского населения Украины пришёлся на предыдущий 1919 год. Все участвовавшие в гражданской войне стороны приложили к этому руку, но больше всех – петлюровцы и «вольные» украинские атаманы. К осени 1920 года значительная часть Украины оказалась в руках большевиков, но советская власть смогла укрепиться только в крупных городах, а маленькие городки и местечки оставались беззащитными перед доблестной будённовской конницей, как раз в это время бежавшей с польского фронта, и многочисленными украинскими бандами. Одна из таких банд и напала на Городище. Случилось это в Йом Кипур, и несколько сотен евреев, сваленных в кучу, лежали на берегу Днепра. Их некому было похоронить.

В 1922 году в Киеве вышла поэма о городищенском погроме: поэма «Куча». В том же году поэма была издана в Варшаве, куда перебрался с Украины и сам автор – молодой, но уже известный поэт Перец Маркиш. Больше «Куча» не переиздавалась. В Советском Союзе не было места для «буржуазно-националистической, декадентской поэмы». Но и в еврейских кругах поэма вызвала скандал. Не все еврейские читатели приняли экспрессионизм «Кучи», натурализм и сарказм Переца Маркиша, за которыми он старался спрятать горечь, боль и тоску. И хотя похожие мотивы уже звучали за шестнадцать лет до этого в поэме Хаима-Нахмана Бялика «В городе резни» (русское название «Сказание о погроме»), «Куча» не стала продолжением «Сказания». Это было совершенно самостоятельное произведение, новое слово в еврейской поэзии. Только в 2015 году, в связи со 120-летием со дня рождения Маркиша, его забытая поэма была переиздана вновь. Она пришла к читателю на пяти языках, в том числе – впервые на русском, и как автор русского перевода, я рад, что мне удалось восполнить досадный пробел в большом по объёму творческом наследии Переца Маркиша на русском языке. Потому что немногие сегодня могут прочесть оригинал. Катастрофа нанесла языку идиш тяжелейший удар, ибо бо́льшая часть его носителей погибла. А в Советском Союзе то, что от него оставалось, было уничтожено в результате политики, которую иначе как национально-культурным геноцидом трудно назвать. И хотя возвратился и занял своё законное место наш древний, когда-то объявленный мёртвым, а на самом деле никогда не умиравший язык иврит, богатая еврейская культура на идиш не должна исчезнуть, и поэтому альтернативы переводам нет.

Маркиш видел смерть. Он был солдатом первой мировой войны, и сам был тяжело ранен. Но это была война, а не безнаказанное убийство. Именно фатальный характер резни, её безысходность, когда из столетия в столетие повторяется одно и то же – вот что потрясло Маркиша больше всего. А ведь он встретил русскую революцию, как восход солнца. И вся его ранняя поэзия свидетельствует об этом. Но красные банты революции сменились кровавым ужасом, речи и песни о братстве – гражданской войной, и в этой войне евреи стали лёгкой добычей, жертвой всех противоборствующих сторон. Перец Маркиш не был активным участником событий, но и он в 1919 году, как имеющий боевой опыт, вступил в отряд еврейской самообороны в Екатеринославе вместе с юным Мишей Шейнкманом, который вскоре стал поэтом Михаилом Светловым. Третьим знаменитым участником самообороны был будущий Любавический ребе Менахем-Мендл Шнеерсон.

В отличие от Светлова, революция не сделала Переца Маркиша большевиком и комсомольским поэтом. Не стал он, как многие Миши Шейнкманы, сыновья ремесленников и мелких торговцев, чекистом или комиссаром. Но и противоположный лагерь, лагерь традиционного еврейства, не подходил ни ему, ни его литературным соратникам, молодым поэтам, писавшим на идиш. Они видели себя первопроходцами, чьей задачей было создание новой, революционной еврейской поэзии на идише – разговорном языке евреев Восточной Европы. Плоть от плоти своей среды, уроженец местечка Полонное на Волыни, Маркиш не представлял себя вне идиша, с которым был кровно связан, и приветствовал революцию, объявившую идиш языком еврейских трудящихся масс. Но когда созданная в результате революции Украинская Республика, провозгласившая равноправие для национальных меньшинств, обрушила вместо этого гайдамацкие сабли на еврейские головы, а «самостийные» атаманы, поляки, белые и красные прошлись по Украине, оставив после себя тысячи мёртвых евреев, в душе поэта произошёл надлом. И он написал «Кучу», в которой излил искавшие выхода чувства, развивая и изменяя еврейскую поэтическую традицию. И если пытаться сравнить «Сказание о погроме» Бялика с «Кучей» – две поэмы, которые объединяет общий сюжет, то при всей мощи поэзии Бялика «Куча» не менее вдохновенна. Перец Маркиш не отстаёт от своего великого предшественника, и так же, как Бялик, а порой даже превосходя его, даёт полноценную развёрнутую картину безжалостной резни. Его натурализм смущает, призыв к мёртвым встать на молитву шокирует, но автор поэмы остаётся верен избранному им поэтическому языку:

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде…

А саблями отрубленные груди

на тонкой кожице висят над животом…

Я возведу вокруг тебя забор,

Царица Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу —

таков наказ – для всех, из рода в род.

Гуляйте, ветры, в колокол звоня!

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня,

и пусть клюёт глаза воронья стая!

А я один уйду. Как копоть фонаря,

В пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей:

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт безмолвная заря!

Если в поэме Бялика автор говорит, как пророк, обращаясь к условному герою: «Кум, лех ле́ха беир hаhарéга – Встань и пройди по городу убийства», и, как в «Божественной Комедии», берёт на себя роль Вергилия, сопровождая героя по аду, то в поэме Маркиша сам поэт обходит разгромленное