Человек государев 8 - Александр Горбов

Джинн набрал полную грудь воздуха, собираясь громыхнуть что-то грозное. Но тут он вгляделся в меня попристальней, и весь воинственный пыл мгновенно угас.

— Ты? — ахнул старец. — В самом деле — ты⁈

— Привет, дружище, — расплылся в улыбке Захребетник.

— Тысячу лет! Клянусь печатью Сулеймана — тысячу лет!

Джинн сгрёб нас в охапку, поднял в воздух и сжал в богатырских объятиях.

— Задушишь, старый, — прохрипел Захребетник. — Поставь на место. Тело-то не моё, а казённое.

— Вай, радость-то какая! — Джинн бережно опустил меня на пол. — Уж и не думал, что снова с тобой встречусь! Гость в дом — радость в дом!

Он сделал жест, будто встряхивает в воздухе невидимую ткань. Тут же над полом сам собой расстелился ковёр и повис в воздухе.

— Садись, дорогой! Сейчас всё будет.

Захребетник залез на ковёр и уселся по-турецки.

А джинн махнул рукой, и передо мной возник накрытый дастархан. Блюда с пловом и сластями, горки фруктов, лепёшки. Посреди всего этого великолепия, к полному моему изумлению, сиял пузатый медный самовар. Начищенный не в пример лучше лампы.

«Это кто вообще такой?» — не выдержал я.

«Это, Миша, Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб ас-Самарканди. Могущественный джинн и мой старинный приятель. Ты не мешай, пожалуйста, я с ним посидеть и поговорить хочу».

Синелицый старец между тем уменьшился до размеров обычного человека и уселся напротив, поджав ноги.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела, — попросил Захребетник, наливая чай и пододвигая к себе блюдо с рахат-лукумом.

Джинн набулькал себе в пиалу чаю и принялся многословно вещать о своём житье-бытье. За последнюю тысячу лет его лампа сменила множество хозяев, а сам он исполнил без малого три сотни желаний.

— Скучно, слушай! — Он горестно всплеснул руками, звякнув браслетами. — Все одно и то же желают! Денег хотят, здоровья, власти. За тысячу лет — ни одной свежей мысли! Один только жену пожелал. И чтобы добрая была, и красивая, и готовила хорошо, и танцевала. Целый список требований составил, вай! Полгода искать пришлось. Зато весело было!

Лампу за эти века воровали, проигрывали в кости и зарывали в песок. Один криворукий владелец уронил её в море, чтобы через сто лет она попала в сети к рыбаку. Рыбак, хвала небесам, оказался человеком без воображения: тереть находку не стал, а продал старьёвщику. Из лавки старьёвщика лампа и угодила в руки археологов, торжественно доставивших в музей новый экспонат.

— А тут тебе не скучно? — усмехнулся Захребетник, обводя рукой тёмный зал с витринами.

— Да что ты понимаешь! — расхохотался джинн так, что задребезжали стёкла на шкафу с наконечниками. — Мне здесь хорошо! Впервые за тысячу лет хорошо! Никто не трёт лампу. Никто не орёт: «Хочу дворец! Хочу гору золота! Покарай моих врагов!» Никто не беспокоит желаниями, зря не вызывает. Лежу себе на бархатной подушечке, кругом тишина, древности, приличное общество. Вон, монеты греко-бактрийские, мы с ними почти ровесники. А старик-хранитель пылинки с меня сдувает. Ты представляешь — я впервые за тысячу лет нормально выспался!

— Может, тебя освободить? — предложил Захребетник. — Что ты как привязанный к этой лампе?

— Ты что! — Джинн в ужасе прижал лампу к груди. — Это же лучшая должность за всю мою жизнь: экс-по-нат! Лежи себе — и никаких обязанностей. Нет уж, оставь старика в покое, дай насладиться заслуженным отдыхом. У меня эта, как её, — он щёлкнул пальцами, вспоминая слово, — пенсия!

Захребетник кивнул и стал расспрашивать джинна о каких-то общих знакомых. Следующие пару часов они вспоминали давние дела, в которых я не понимал ни бельмеса, смеялись шуткам, очевидным только им двоим, и выдули весь кипяток из огромного самовара. Мне эти разговоры были откровенно скучны: всё равно что слушать, как два ветерана обсуждают однополчан. И под их мерное бухтение я незаметно задремал.

Проснулся я оттого, что Захребетник уже прощался.

— Погоди, погоди, — спохватился джинн. — А подарок? Твой «конь» привёз мне старого друга, я должен его отблагодарить. Пусть человек назовёт одно желание, и я его исполню.

«О как! — Захребетник хохотнул и отдал мне управление. — Слыхал, Миша? Вот и тебе подарок перепал. Пользуйся, пока лавочка не закрылась».

Я торопливо перебрал в памяти арабские сказки. Дворец не нужен, гора золота тем более.

— А можно летающий ковёр? — спросил я.

Джинн развёл руками, и лицо его сделалось виноватым.

— Прости, человек, нету. Один был, и тот Ала ад-Дину отдал. — Тут джинн вдруг просиял. — О! Погоди!

Он по локоть запустил руку в лампу и принялся там шарить. Изнутри доносился такой грохот, будто в маленькой лампе стояли огромные шкафы и джинн шарил там по полкам.

— Во!

Из лампы явилась туфля. Восточная, с загнутым носом, потёртая, но крепкая.

— Извини, вторая потерялась, — джинн цокнул языком. — Но тебе и одной хватит, ты лёгкий.

Он надел туфлю на собственную ногу, и у туфли развернулись небольшие белые крылья. Джинн неспешно, солидно, как и подобает старцу его лет, сделал круг под потолком музея, огибая люстру, и приземлился передо мной.

— Держи. На добрую память.

— Да не оскудеет твоя лампа, о почтеннейший Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб, — стал я благодарить, принимая туфлю обеими руками. — Да будет твой сон крепок, подушечка мягка, а хранитель заботлив до скончания веков. Щедрость твоя шире Зеравшанской долины и выше минаретов Регистана!

— Вай, какой воспитанный человек! — растрогался джинн и посмотрел на Захребетника. — Где такого нашёл? Береги его.

— Берегу, — усмехнулся тот, забирая управление. — Ну, бывай, старый. Отдыхай. Понадоблюсь — ты знаешь, как меня найти.

— И ты бывай, Копьеносец. Заходи ещё лет через двести.

Джинн истаял струйкой дыма, втянувшись в носик лампы. Захребетник бережно уложил её обратно на бархатную подушечку, запер витрину щелчком пальцев и напоследок протёр рукавом стекло.

Сторож во дворе так и спал, даже не пошевелившись, когда Захребетник прошёл мимо.

* * *

Домой я возвращался через спящий старый город с крылатой туфлей под мышкой. Фонарей тут отродясь не было, и над тёмными улочками висели низкие звёзды. В арыках шептала вода, где-то далеко лениво перебрёхивались собаки, и стрёкот цикад плыл в тёплом летнем воздухе.

Стоило мне войти в калитку, как передо мной возникла Принцесса. Собака беззвучно соткалась из тени и