Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

комплекс начала 1960-х — Торрес-Бланкас, шедевр брутализма и манифест органической архитектуры. Герой созерцает реальный городской пейзаж, город приближается к нему (будто бы «всматриваясь» в человека). Следующим кадром возникает холст Антонио Лопеса «Мадрид с улицы Капитан-Айа» с тем же пейзажем (зум из картины) уже в зале музея — город, воссозданный по закону искусства, присвоенный художником. Это обратный и более сложный путь: от реальности к искусству.

Одиночка (Исаак де Банколе) на фоне здания Торрес-Бланкас. Кадр из фильма Джима Джармуша «Пределы контроля» (2009)

Антонио Лопес. «Мадрид с улицы Капитан-Айя». 1987–1996.Мадрид, Центр искусств королевы Софии

Сразу после этого Одиночка покидает Центр искусств королевы Софии. Он познал главное — и теперь может свободно курсировать между воображаемым и реальным. «У Вселенной нет ни центра, ни краев». У силы воображения предела нет. Нет ни границ, ни пределов контроля. Он естественно и непринужденно проникает в засекреченный бункер, вокруг которого кишит охрана. На предсмертный вопрос злодея-дельца: «Как ты попал сюда?» — Одиночка отвечает: «Я использовал свое воображение». Человек из бункера (Билл Мюррей) умирает со словами: «Ваши больные мозги заражены музыкой, фильмами…».

Выполнив миссию (заговор искусства против «большого брата»?), герой возвращается в Мадрид, в последний раз заходит в Центр искусств королевы Софии, чтобы замереть перед саваном — «Большой простыней» абстракциониста Антони Тапиеса. Он меняет деловой костюм на спортивную куртку, выбрасывает последний коробок и теряется среди пешеходов. Испания — подходящая страна для заговора духа против материи. Вслед за титрами на экране всплывает надпись: «No limits, no control».

Одиночка — герой фильма Джима Джармуша «Пределы контроля» — смотрит на полотно Тапиеса в музее королевы Софии.

Классики испанского искусства XX века, как, впрочем, все подлинные творцы, ведут диалог в жанре «no limits, no control», задавая себе и миру вопросы о границах и беспредельности, о контроле и его преодолении. Недаром Мартин Чирино назвал один из циклов своих скульптур «Бесполезные поэтические орудия». Ирония — зазеркалье истины.

Выцветшая фотография. На сцене московского кинотеатра «Художественный» Педро Альмодовар в желтом пиджаке и красном шарфе. Рядом его брат и продюсер Агустин, а также актеры Атана Санчес Хихон (через 30 лет Альмодовар даст ей роль в «Параллельных матерях») и Хосе Луис Гомес (будущий Эрнесто Мартель в «Разомкнутых объятиях»). Двенадцатого ноября 1990 года в Москве открылся испанский кинотеатр — состав президиума отражает значимость момента. Эпохальное событие, первый «западный» кинотеатр. Именно в 1990 году Альмодовар впервые приехал в СССР и больше «в страну Эйзенштейна» не возвращался.

Кроме Альмодовара в Москву прибыл грузовик с бобинами кинокопий, вином, хамоном и прочими испанскими деликатесами. А также с бананами — испанского прокатчика Энрике Гонсалеса Мачо, решившего открыть в столице СССР настоящий испанский кинотеатр, потрясли очереди за бананами на заснеженных московских улицах: «На открытии кинотеатра бананов должно хватить всем!» С хамоном москвичи тогда еще не были знакомы, но и его было вдоволь.

Педро Альмодовар и Мигель Босе во время съемок фильма «Высокие каблуки». 1991

Интермедия 9

Желтый пиджак и 12 стульев Альмодовара

Кинотеатр открылся Фестивалем испанского кино: 15 фильмов, на фасаде — портрет Сары Монтьель с гвоздикой в зубах. Гонсалес Мачо подошел к организации фестиваля с размахом — в испанской делегации было почти 40 человек, от кинематографистов до архитекторов кинотеатра Renoir, недавно открытого Гонсалесом Мачо в Мадриде. Педро Альмодовар в том самом желтом пиджаке произвел фурор на пресс-конференции:

— Я приехал сюда не проигрывать, как Наполеон, я приехал завоевать Россию.

С Энрике Гонсалесом Мачо мы познакомились на Московском кинофестивале 1984 года: студентка третьего курса филфака МГУ дебютировала в роли переводчика. С одной стороны, я была племянницей его старого друга, зампреда «Совэкспортфильма» Евгения Бегинина, с другой стороны, «сопровождающие» в те годы особого доверия не вызывали.

На первом же ужине испанская делегация, бурно обсуждавшая историю СССР, обратила внимание на то, что переводчица Гонсалеса Мачо не только с интересом участвует в разговоре, но и записывает что-то в тетрадь, лежащую на коленях. Явно «агент в погонах», американское кино не лжет.

Когда же за десертом я показала конспект соседу по столу, уточняя значение незнакомых испанских слов, с делегацией случилась истерика. Это был список отборных испанских ругательств. Лексика Сервантеса и Гонгоры не была проблемой, а жаргону на филфаке не учили.

Тот ужин явился «началом прекрасной дружбы», цитируя «Касабланку» — любимый фильм Энрике Гонсалеса Мачо. Вскоре он стал завсегдатаем диссидентских квартирников и рок-концертов, первым купил фильмы Германа и Абуладзе, а прокат в Испании советских фильмов, в организации которого я принимала живейшее участие, заложил фундамент испанской киноимперии Renoir и Alta Films.

Естественно, делегацию фестиваля в «Художественном» сопровождали не официальные гиды «Интуриста», а веселая компания выпускников филфака МГУ. Кремль и Большой театр в программе присутствовали, но больше всего испанцам запомнились прогулки по московским крышам, визит в мастерскую Ильи Кабакова и музей-квартиру Эйзенштейна к Науму Клейману. А также вечерняя экскурсия по уже закрытому Новодевичьему кладбищу (уговорить охранников в те годы было несложно), где Хосе Луис Гомес в слезах опустился на колени перед неким гранитным медиком, чем-то похожим на Чехова. Пришлось изменить маршрут, чтобы скорее добраться до места упокоения «божества». Там Гомес продолжил рыдать у надгробия-часовенки от переполнявших его чувств.

«Доктора Чехова» вспоминали не раз, когда я гостила в доме Хосе Луиса в Мадриде. Возвращаясь в эпоху бурной юности под утро, я находила на тумбочке записки — «тебе звонили… (далее шло перечисление имен и номеров)» и подпись «твой телефонист Хосе Луис Гомес». О, belle époque до изобретения мобильных. Так что меня с Эрнесто Мартелем из «Разомкнутых объятий» связывают самые трогательные воспоминания, в отличие от героини Пенелопы Крус: ей не повезло.

Несколько прогулок по Москве мы совершили вместе с Педро Альмодоваром. Обычно он держался особняком, почти не снимал черные очки, но вне фестивальной толпы сразу преображался: шутил, был готов часами бродить по улицам, изумлялся сюрреалистическому скрещению старого города и советской столицы.

Вердикт «певца Мадрида» после прогулки по Патриаршим и Никитской был таков: «Это — Атлантида. Город моей гаммы цветов и моей энергии. Я бы снял здесь фильм». Идея не воплотилась, хорошо бы напомнить.

Апофеозом параллельной программы фестиваля (наряду с «корридой» на Красной площади и «Лебединым озером» в холле