Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

гостиницы «Россия» в исполнении жовиального толстяка Антонио Мерсеро, который вскоре обретет мировую славу, сняв сериал «Дежурная аптека») стал заключительный ужин в «Славянском базаре».

В центральном «фешенебельном» зале был накрыт стол, но неожиданно гостей пришло почти 60, присоединились московские испанцы и русские друзья. Стульев, как сообщил метрдотель, в резерве не осталось. Пока мы толпились у входа, решая непростую задачку по комбинаторике, из расположенных за закрытыми дверями частных кабинетов (там гуляли свадьбы) периодически выбегали — или, точнее, выпадали — поющие или кричащие гости. Работники «Славянского базара» умело препровождали их обратно за дверь. Эти сцены так напоминали фильм «Солярис» и борьбу героев с порождениями собственного подсознания, что вскоре вся фестивальная компания сотрясалась от хохота. Миг спокойствия — и из-за двери выскакивал очередной «персонаж Тарковского».

Ушлый официант посоветовал арендовать стулья у работников ресторана. Эта идея опять развеселила испанцев, и Альмодовар, потрясая толстой пачкой красных десятирублевок, обмененных на доллары у официанта-советчика, решил составить мне компанию. Сначала удалось выторговать пару стульев у гардеробщиков по десять рублей за штуку (одна из альмодоваровских десятирублевок из той самой пачки сохранилась в моей коллекции). Педро доставлял каждый новый стул, как охотник — добычу, под бурные аплодисменты делегации, картинно хвастаясь «лучшим гешефтом в своей творческой карьере».

Еще десяток стульев мы достали на кухне и в подсобках (по той же цене) — и перешли к свадьбам. В угаре праздничного застолья советский народ был готов отдать что угодно и совершенно бесплатно. Удалось рассадить всех. Официанты вынесли блюда с икрой и ледяные бутылки, но тут на эстраде заиграл оркестр à la russe. Вдохновленный рассказом о романе «Двенадцать стульев» и своей «ролью из русской литературы», Педро выскочил на сцену, отобрал у музыканта («красавчика») балалайку и исполнил номер на бис в лучших традициях группы «Альмодовар и Макнамара»…

Perestroika, эпоха тотальных перемен. В кинотеатрах торговали мебелью. Испанский «Художественный» сиял афишами, на премьеры приезжали Антонио Бандерас и Виктория Абриль, а на ретроспективы классиков выстраивались такие очереди, что Гонсалес Мачо торжествовал:

— Я победил бананы!

Финал этой истории соответствовал духу времени: в 1993 году в мадридский офис Alta Films пришел телекс с сообщением, что кинотеатр оказался под контролем русской мафии. Тогда в «Художественном» и обосновалось казино.

Гонсалес Мачо в Россию больше не возвращался и переключился на прокат американского «инди», европейского артхауса, фильмов латиноамериканских и испанских режиссеров. Став ведущим прокатчиком в Испании, он получил Национальную премию за заслуги в кинематографе: первый случай в истории, когда эта премия вручалась не актеру и не режиссеру, а «технику». В 2011 году он был избран президентом Киноакадемии Испании. Завсегдатаи его кинотеатров Renoir — не только король Испании Филипп VI, королева Летисия и инфанты, но и Педро Альмодовар.

В «Джульетте», 20-м фильме Альмодовара, счастье влюбленных героев показано одной короткой сценой — они обнимаются в очереди в Renoir. Для мадридца эмоция кадра и аура места считываются сразу.

В Renoir Princesa до сих пор висят старые афиши: «Мой друг Иван Лапшин», «Покаяние», «Прощание с Матерой», «Москва слезам не верит». Вспоминает ли Альмодовар о стульях из «Славянского базара», заходя в любимый кинотеатр?

Глава 9

Язык Педро Альмодовара: мама, мовида и Мадрид

Мама в роли архетипа

Впервые полным именем Педро Альмодовар Кабальеро подписал некролог. Франсиска Кабальеро часто укоряла сына за то, что он никогда не ставит в титры ее звучную фамилию. В его второй фамилии (у испанцев официально две, от каждого из родителей) сразу слышится эхо рыцарского названия городка, где Педро родился, — Кальсада-де-Калатрава.

В 17 лет он сбежал в Мадрид, предпочтя играть роль enfant terrible от дома подальше, но мир деревенской, мифологической, «черной» Испании навсегда остался в «подкорке» его фильмов. Достаточно посмотреть «За что мне это?» или «Возвращение».

Донья Пакита с рыцарской фамилией (имя ее куда привычнее в уменьшительно-ласкательно форме) была не просто мамой. В ней воплотился извечный архетип Санчо Пансы с явной примесью Дон Кихота. Альмодовар называл ее «территорией, где все происходило», ее шуточками пропитаны роли Чус Лампреаве, да и она сама сыграла в четырех фильмах Альмодовара.

Седая упитанная старушка с запредельной естественностью («я в предлагаемых обстоятельствах») поет и пританцовывает, готовит писто манчего, объявляет с экрана телевизора о задержании террористов или ведет литературную программу, давая известному писателю житейские советы, поскольку книг его она «ясно дело, не читала». Но именно от нее Альмодовар усвоил великий урок: между вымыслом и реальностью существует неразрывная связь, истинная реальность без вымысла невозможна.

Альмодовар репетирует со своей мамой, Франсиской (Пакитой) Кабальеро, сцену из фильма «Кика».

В трудные годы в Ла-Манче и Экстремадуре (их атмосферу отражают флешбэки в «Боли и славе») донья Пакита подрабатывала, читая письма от родственников своим неграмотным соседям. Педро, книгочей с раннего детства, с изумлением обнаружил, что ее «озвучка» не соответствуют написанному. «Главное сказала, а остальное добавляю, чтобы они радовались», — этот материнский завет стал фундаментом эстетики Альмодовара — постмодерниста, провокатора и создателя своего собственного мира на карте Испании. Или своей собственной Испании на карте мира?

Франсиска Кабальеро умерла 10 сентября 1999 года, когда на экраны вышел посвященный ей фильм «Все о моей матери», не успев порадоваться первому «Оскару» сына. Новое тысячелетие Альмодовар встретил уже без нее. В том самом некрологе он признался, что донье Паките иногда приходилось краснеть перед соседками из-за шокирующих сцен в его фильмах, что не мешало ей окружать сына абсолютной материнской любовью.

Такой же абсолютной любовью сам дон Педро одаряет «девушек Альмодовара» (все они реинкарнации материнского начала), всех своих персонажей (законченных подлецов в его вселенной почти не встретишь) и людей как таковых. Эта абсолютная любовь — очень редкое свойство в современном мире. Неудивительно, что многие отвечают ему взаимностью.

Мовида forever

Приехав в Мадрид, Альмодовар устроился на работу клерком в Национальную телефонную компанию «Телефоника», поскольку киношколу, рассадник вольнодумства, временно закрыли. Мечту он не похоронил: играл в любительском театре и снимал короткометражки (решив стать режиссером и «таким, как Ава Гарднер» уже в десять лет).

Вскоре после смерти Франко началась эпоха мовиды (movida — «движуха»), когда Мадрид, взбурлив под плотно прикрытой крышкой франкистской диктатуры и католических догматов, слетел с катушек и ударился в безудержный гедонизм, став одним из мировых центров контркультуры и рассадником альтернативных талантов.

«Наша жизнь была тотальной „Фабрикой“ Уорхола», — вспоминал Альмодовар. Ее «цеха» располагались по всему Мадриду: