Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Чтобы усилить этот образ – показать, кем он был раньше, – я попросил костюмеров подобрать ему клубный или военный галстук. В первых сценах он гладко выбрит и носит пиджак, пытаясь доказать самому себе, что с ним все в порядке. Но часть его сознания уже понимает, что он проваливается в черную дыру.

Мне вспомнился один человек, которого я знал во время службы в армии, – майор с черными усами. Его сапоги всегда были начищены до зеркального блеска, за плечами – высадка в Нормандии и освобождение Берген-Бельзена[177]. Образцово подтянутый, дисциплинированный до мозга костей – но однажды он просто пустил себе пулю в лоб. Что-то в нем надломилось. И все-таки до самого конца он производил впечатление человека, полностью владеющего собой.

Поэтому, играя этого теряющего контроль старика, я решил действовать от противного – попытаться сделать его уверенным, даже воинственным. Его монологи сочетали в себе растерянность и высокомерие: «Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Что вы делаете в моей квартире?.. Вы живете в моей квартире? Прелестно, просто прелестно. Что за бред?» А еще он говорит об умершей дочери так, будто она жива: «Мир вертится. Ты всегда была такой. Вечно тревожишься. Как твоя мать. Твоя мать всегда чего-то боялась. Вечно искала повод для страха. А вот твоя сестра всегда была куда более… По крайней мере она не изводит меня постоянно… Кстати, где она? От нее ничего не слышно?»

Его дочь погибла много лет назад. Зрители об этом знают, и другие персонажи знают, а он – нет.

Флориан Зеллер сказал:

– Давайте не будем раскрывать все карты с самого начала.

– Именно, – согласился я. – Но уже с первой сцены зритель должен понять: с этим человеком беда.

Когда я впервые посмотрел этот фильм, меня накрыло. Я сам уже близок к этому возрасту. И трагедия деменции висит над каждым из нас. Сниматься в этом кино оказалось для меня пугающе легким делом. Я выходил на площадку, видел льющийся в окна солнечный свет, слышал гул машин снаружи, и мне не составляло никакого труда почувствовать, как я умираю изнутри в этой уютной маленькой квартире, не понимая даже, какой сегодня день. И время, проведенное на актерском форуме, подготовило меня к этому так, как ничто другое. Я в неоплатном долгу перед его молодыми участниками за то, что они помогли мне достичь этого состояния.

Спустя два года после форума я, в свои 83, стал самым пожилым обладателем «Оскара» в истории премии – за «Отца».

В тот год я не поехал на церемонию – боялся ковида. К тому же был почти уверен, что статуэтку получит великий Чедвик Боузман за блистательную роль в «Ма Рейни: Мать блюза»[178] – он ушел от нас в тот год, непростительно рано. Я был настолько уверен, что не выиграю, что в момент объявления победителя мирно спал у себя дома в Уэльсе. Мой агент Джереми Барбер позвонил и разбудил меня в четыре утра с криком: «Ты победил! Ты получил свой второй "Оскар"!»

В тот же день я опубликовал в соцсетях ошеломленный пост с благодарностями. Но чего я тогда не сказал, так это того, что чувствую, будто делю эту награду со всеми молодыми актерами с форума. Я смог сыграть роль в «Отце» с такой абсолютной беззащитностью только потому, что они научили меня быть более открытым. Их отчаянная жажда учиться показалась мне невыносимо прекрасной.

Делясь с ними всем, чем только мог, я наконец преодолел свое отвращение к «чувствительной» стороне этого ремесла и открыл внутри себя совершенно новый колодец эмоций. Сейчас, как никогда прежде, я чувствую истинность строк Уильяма Батлера Йейтса[179], моего любимого поэта. Теперь это моя главная роль – сидеть у камина и вспоминать.

Когда ты станешь старой и седой,

Припомни, задремав у камелька,

Стихи, в которых каждая строка,

Как встарь, горька твоею красотой[180].

В эти дни поэзия все чаще и чаще возвращает меня в детство. Когда я читаю Йейтса, то снова становлюсь угрюмым маленьким мальчиком, бредущим по тоскливой Дьюк-стрит в Порт-Толботе. Стоит мне произнести вслух пару строк Дилана Томаса – и я вдруг чувствую запах теплого хлеба из отцовской пекарни, словно кто-то только что открыл дверцу печи прямо здесь, в этой самой комнате.

Глава 25

Чем старше я, тем меньше знаю

Рождение было его смертью. Еще раз. Слов мало. Тоже умирают. Рождение было его смертью. Скалится с тех пор, как мертвец. Бодро ждет, пока не настанет крышка. В колыбели и в кроватке. И когда впервые не получил грудь. И когда впервые заковылял. От мамочки к нянечке и обратно[181].

Сэмюэл Беккет. Отрывок монолога[182]

Молодые живут настоящим. Влюбляются, веселятся. Для них жизнь – это праздник. Но на далеком холме всех нас поджидает темная фигура. И я сейчас в том возрасте, когда этот силуэт виден все отчетливее. В моем повторяющемся сне эта далекая фигура оказывается отцом, который ждет, чтобы провести меня по длинной серой дороге через вересковые пустоши моего детства.

В 2024 году я побывал на могиле отца в Крайстчерче, близ Ньюпорта. Положив руку на надгробие, я сказал: «Покойся с миром, Дикки-бой». Он умер в 72 года. Я уже пережил его больше чем на десятилетие. И хотя его нет на свете уже более 40 лет, мои воспоминания о нем кристально ясны.

Хотя я и не любитель всякой чертовщины или излишней сентиментальности, но, стоя у могилы, все же ощутил странное чувство, будто он находится прямо у меня за спиной. И так же ясно, как то, что я сейчас сижу в этом кресле, почувствовал его руку на своем плече.

Я обернулся. Вокруг никого не было. И всё же я чувствовал его – старика. Он был там.

Чувство одиночества – это то, чем я дорожу. Не столько само физическое уединение, сколько именно внутреннее одиночество. И тем не менее мне было хорошо от того, что отец оказался там, со мной, на этом кладбище. На сей раз он не осуждал. Не распекал. Он просто был рядом. Один старик рядом с другим. Спустя 86 лет после того, как он дал мне жизнь, спустя 72 года после того, как он отчитывал меня за провал в школе, и спустя 43 года после его смерти – неужели мы с ним наконец-то обрели покой?

У могилы на меня нахлынуло воспоминание: мы с отцом стоим на краю обрыва. Это было на мысе Вормс-Хед, на полуострове Гауэр в Западном Уэльсе. Мне было