Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

12, и у меня возникло непреодолимое желание прыгнуть вниз. Наверное, это нормально. Прыгну – и разобьюсь о скалы. Это была просто мимолетная мысль. Но отец, словно почуяв, что творится в моей голове, положил руку мне на правое плечо. В те времена люди редко прикасались друг к другу, но он, казалось, знал, что тогда мне это было необходимо. И, возможно, мне это необходимо и сейчас, когда я сам готовлюсь познать то, что старик называл Главным Секретом.

У меня бывает еще один повторяющийся сон: я стою на шатких крепостных зубцах. Спуститься оттуда можно только по грубым, крошащимся ступеням. Я думаю: «Как я вообще сюда забрался? И как мне теперь слезть?» То, что я тихо, ежедневно переживаю – даже сквозь ломоту и хвори старения, – это абсолютное одиночество своей внутренней жизни. Что именно это значит, я понятия не имею, но чувствую, что это часть жизни моего отца; да, старика и его жизни, задолго до моего собственного рождения. Словно его прошлое, вплоть до его собственного детства, живет внутри меня и принадлежит мне. Это не какая-то горстка сказочной сонной пыльцы – это нечто абсолютно реальное, засевшее в самом центре моего существа. Я могу описать это только как печаль. Не слащавую печаль в духе «ах, бедный я»; возможно, это даже не печаль, а нечто такое, что просто толкает меня вперед, к концу дороги. А может быть, это сплав любви и скорби – та самая основа всего сущего.

Шекспир тоже по-своему положил руку мне на плечо – с того самого момента, когда я впервые услышал его слова в затемненном актовом зале мрачной валлийской школы-интерната, где под первые аккорды музыки Уильяма Уолтона нам показали фильм «Гамлет».

Несколько лет назад, во время съемок документального фильма, Стелла навестила моего бывшего учителя из Коубриджа и спросила его: «Каким Тони был в школе?»

«Тони никогда не играл в крикет, никогда не играл в футбол, – рассказывал он. – Мы понятия не имели, что он за человек. Он ни с кем не разговаривал. Тихий-тихий. У него хорошо шли география и музыка. Он играл на пианино. А потом ушел из школы – и через 10 лет уже стоял на одной сцене с Лоренсом Оливье».

В тот момент я впервые в жизни осознал, как много изменилось за одно-единственное десятилетие. Театральная школа. Кардифф. Два года в армии. Настоящий квантовый скачок. А потом с каждым годом – чудо за чудом. Я смотрю на свою жизнь, вспоминаю того несчастного мальчишку и думаю: «Как всё это вообще произошло?» Это та самая вещь, которая не дает мне покоя в загадке жизни. Я бы ни за что не смог ничего из этого спланировать или даже просто вообразить. Мою жизнь написал кто-то другой, не я. Не знаю, кто ставит этот спектакль, но чувство юмора у него отменное.

Когда я снимался в фильме «Одна жизнь»[183] – о Николасе Уинтоне, британском биржевом брокере, который организовал «Киндертранспорт»[184] и спас сотни чехословацких детей от нацистов, – меня очень вдохновляли его скромность и благородство.

Как-то раз репортер спросил его: «Вы верите в Бога?» Он помолчал. А потом ответил: «Ну, немцы молятся Богу. Британцы молятся Богу. Американцы молятся Богу. И кто тут разберет?»

И добавил, что у нас не будет надежды на будущее, пока мы не научимся договариваться.

Его история тронула меня до глубины души, особенно потому, что я с самого детства помнил кинохронику освобождения Берген-Бельзена – эти ходячие скелеты. Они навсегда врезались мне в память.

Одна моя подруга-буддистка, незадолго до того потерявшая мать, сказала о жизни так: «Вся она – одно долгое прощание».

Мне нравится эта мысль. Мы можем какое-то время тешить себя иллюзиями о собственной значимости. Красные дорожки, бессмысленное пьянство, высокомерие успеха. Но если продержишься в этой игре достаточно долго, дойдешь до самой сути: мы приходим, говорим «привет», немного тут околачиваемся, а потом говорим: «Ну, бывайте, ребята».

Принимая «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, Мерил Стрип сказала, что видеть отрывки из собственных фильмов в ретроспективной нарезке – это как смотреть в окно скорого поезда: ты наблюдаешь, как молодость мелькает и перетекает в зрелость, а затем размывается, превращаясь в старость. Я часто ловлю себя на схожем ощущении, и все чаще мои самые ранние воспоминания оживают с пронзительной яркостью.

Как-то летним вечером, еще совсем маленьким, я перешел через деревянный мостик над ручьем Арналлт в конце Тай-Фрай-роуд и побрел по тропинке мимо фермы, а затем через пастбища к долине Бромбил. Из открытого окна последнего дома на улице доносился голос по радио. Я до сих пор слышу его так же ясно, как до сих пор помню запах воздуха в лесу Маргам, куда тетя Лорна повела меня в четыре года – смотреть на поляну диких колокольчиков.

В тот день сквозь ветви вековых буков пробивались лучи солнца, освещая лужайки нежно-голубыми и сочно-зелеными красками. Я забежал в самую гущу этого ковра и принялся собирать цветы огромными охапками, а добрый, мелодичный смех тети Лорны эхом разносился среди деревьев – ее забавлял маленький мальчик, который никак не мог сгрести в свои объятия всю ту жизнь и все те краски, что ему так отчаянно хотелось унести с собой. На мгновение все вокруг замерло, словно мы оказались внутри гигантской фотографии. Пятна света на тени, шорох листвы, прочие звуки жизни – все застыло в абсолютной неподвижности.

А потом мне снова 87, и – невероятное дело – я по-прежнему работаю. Больше того: я обнаружил, что в моем ремесле возраст чаще становится козырем, чем помехой.

Однажды Грета Гарбо[185] уволила Лоренса Оливье. Он не держал зла. Говорил: «Я тогда еще до этого не дорос. Еще не нащупал свой внутренний стержень. Но наступает момент, когда ты понимаешь, что нашел свой центр, что теперь ты знаешь, как это делается. И тогда ты держишь в руках вожжи этой колесницы, прямо как Бен-Гур».

Я никогда не забуду, как увидел Юла Бриннера[186] на Бродвее в мюзикле «Король и я». Думаю, к тому моменту он уже болел раком, который в итоге его и убил. Голос у него слегка подсел. Когда Бриннер вышел на поклоны, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Он обвел зрителей взглядом – и увидел, что они аплодируют сидя. Не выходя из образа короля, он чеканным шагом подошел к самому краю сцены, упер кулаки в бока, расправил грудь и вздернул подбородок. Его бритая голова сверкала в свете софитов, а глаза горели озорным огнем.

– Как вы смеете? – прогремел он, смерив зал властным взглядом. – Я – король Сиама! Встать передо мной!

Заливаясь смехом и хлопая еще громче, зрители как один повскакивали с мест. Бриннер улыбнулся, схватил за руки