Почему трудно быть вместе. И как найти ритмы и связи в отношениях - Марина Перепелицына

годы нашего времени, умерла от рака лимфатической системы клиентка О., с которой у меня было около двадцати редких сессий, когда я приезжала со своими семинарами в их город. Встречи с нею были лет за шесть – семь до начала ее болезни.

Ей было чуть больше сорока, такая миловидная женщина, с большими открытыми глазами, которые обычно бывают либо от удивления, либо от страха, достаточно хрупкого телосложения, со стремительной походкой, как будто мгновение, и она неведомо куда побежит. Она работала в мужской команде айтишников и была бы прекрасной собеседницей, думающей, начитанной, но ее тихость, под сенью какой-то чрезмерной скромности, торопила скорее закончить любой разговор.

У нее были сложные отношения с мужем и сыном, что было совершенно для меня не удивительным: при всей своей скромности и хрупкости, находиться рядом с ней было всегда тягостно. Слова медленно сползали с ее губ, а их содержание не раскрывало, а заточало ее обратно в ракушку. Хотя в последствии я с нескрываемым удивлением узнала о ее многолетней любовной связи с мужчиной-ровесником, отношения с которым ее очень радовали и поддерживали, как она говорила, ее «убожеское существование». Сказать, что она была чеховским «человеком в футляре» – сложно, скорее, она была маленьким человеком в большой океанской ракушке: океан давал много пространства для свободы, но при одном условии: не подниматься со дна и не покидать ракушку.

На одной из наших встреч я даже рассказала ей притчу О. Айванхова про жемчужную устрицу[143]. Поделюсь ею и с вами, освежив в памяти этот старый текст с помощью Интернета: «Какой необыкновенный символ эта жемчужная устрица! Ведь это она создает жемчуг. Сначала песчинка попадает в ее раковину, и эта песчинка является чужеродным телом. «Ах, – говорит она себе, – эта песчинка мне мешает, она меня царапает, что делать, чтобы освободиться от нее?» У устрицы нет возможности выбросить ее из раковины, но, поразмыслив, она находит выход. Она начинает работу и, соблюдая фазы луны, начинает выделять специальное вещество, которым она обволакивает эту раздражающую песчинку так, что та становится гладкой, полированной, глянцевой. Когда ей это удается, она довольно говорит себе: «Наконец я победила эту трудность, я ее трансформировала!» Есть препятствия и трудности, которые и нам, как этой устрице, невозможно устранить. Мы их можем только трансформировать, проецируя на них частицы нашего разума, нашего сердца так, чтобы их обволокло светлой, радужной материей. И какое богатство все эти жемчужины, которые мы создали благодаря нашему терпению, нашей выдержке! Вот в чем урок устрицы-жемчужницы.

Тысячелетия жемчужная устрица учит человечество, но люди столь ограничены, что они не поняли урок. А в чем состоит этот урок? В том, что мы должны поступать подобным же образом. Почему вы не обращаете свои трудности и все, что вам мешает, в светлое, радужное вещество? Тогда вы обрели бы внутри себя неслыханное богатство. Вот, что нужно понять: мы должны работать над своими трудностями, чтобы сделать из них драгоценные жемчужины. Те, кто старается обволакивать свои трудности, и даже своих врагов, и превращать их в жемчуг, становятся очень богатыми. Но пока вы лишь жалуетесь, пока вы недовольны, вам не удается выделять эту особую субстанцию, которой вы сможете обволакивать ваши трудности[144].

Наша героиня была самой настоящей «устрицей», только не жемчужницей, поскольку на свои разочарования и отчаяния она потратила всю свою энергию вместо того, чтобы воспользоваться драгоценными возможностями своей природы и делать восхитительный «жемчуг» – столько общей талантливости. Она никогда никому не жаловалась, не рассказывала о своей внутренней жизни – это была недоступная terra incognita. И приходя добровольно на очередной семинар ко мне, она очень мало высказывалась, ничего не раскрывая о себе, и все с пониманием относились к тишине ее присутствия: «Значит, рано».

Надо сказать, что тренинги и семинары тех лет просто взрывали новизной народное сознание, пробуждая пламенный энтузиазм саморазвития и познания себя. Можно было предположить, что О. приходила в группы за приятным общением, теплой атмосферой и самопознанием, чего вполне может быть достаточно для мотивации. Но однажды ее все-таки прорвало.

Прорыв произошел на семинаре «Семейная история», после групповой практики «Живая фотография семьи», на которой она поставила всех своих близких, кроме себя. На мой вопрос «А где ты?», она сквозь надвинувшиеся слезы ответила: «Я – в себе, меня там быть не может». Так, в результате короткого диалога, все мы услышали историю катастрофического дефицита любви с самого раннего детства со стороны родителей, которые были простыми, но такими же, как и их дочь, тихими, скромными, вечно работающими людьми.

На современном профессиональном языке я бы сказала, что О. была достойным продолжением их семейной межпоколенческой традиции – ничего не выражать, не проявлять, не жаловаться, не скулить – просто бесшумно дышать рядом друг с другом и выживать. Это был негласный эмоциональный запрет на любое живое проявление жизни, такой способ выживания/существования. Люди-функции. И если для ее родителей такой способ жить не стал ни драмой, ни трагедией, то для О. жизнь постепенно превратилась в череду непримиримых и неразрешенных внутренних конфликтов, на мой взгляд, и приведших ее к трагедии ранней смерти. Но давайте по порядку.

Именно после этого семинара О. подошла ко мне с просьбой встретиться отдельно. Она даже не сказала, что хочет терапию или консультацию. Именно так:

– А можно с вами поговорить отдельно?

– Конечно же, – согласилась я; в те годы практика осваивалась при любой возможности, мода на терапию только зарождалась.

Когда состоялась первая встреча с О., все мои представления тех лет о счастливом детстве рассыпались в одночасье, как ворох ненужных старых газет. Это сегодня я могу написать эссе «Виды детства». А тогда, только начиная осваивать разнообразие и перипетии судеб не по фильмам и книгам, а в кабинете, я поняла, что понятие «счастливое детство», как слово «нормально» – у каждого в своем измерении.

То, что О. назвала «вполне счастливым детством», в моей картине «почти счастливого ребенка» было разрывом моих личных стандартов. Она рассказывала монотонным голосом про глухое одиночество, не по годам завышенное чувство ответственности, про безмолвную борьбу родителей за выживание «на достойном уровне», про конкуренцию с сестрой-погодкой – нет, не за любовь мамы или папы – а кто наденет сапоги в школу. При этом весь ее рассказ был вялый, на грани с безликим равнодушием, никаких переживаний, полная «анестезия» чувств. И, когда я наконец поинтересовалась:

– Чем я могу быть тебе полезна?

Она так же вяло сказала, слегка приподняв выцветшие брови:

– Ничем. Просто послушайте меня, и я буду благодарна.

Я отвалила со своими вопросами