Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

На эту идею Неру навел заклятый враг, Джинна. Именно он предложил, чтобы Маунтбеттен и после 15 августа оставался чем-то вроде верховного арбитра до тех пор, пока все имущество не будет окончательно поделено и Пакистан не получит свою долю без остатка.

Маунтбеттен понимал, какая огромная честь ему оказана, однако соглашаться не торопился; не обрадовалась и его жена. За четыре месяца он добился невероятного. Теперь чета могла покинуть Индию “в зените славы”. Но впереди ждали трудные времена, и оставаться на субконтиненте значило омрачить собственные достижения их тенью. Вдобавок нормально работать не получится, если аналогичное предложение не поступит и от Джинны.

Однако мусульманский лидер, хоть и был уже при смерти, не готов был отказаться от почестей, положенных главе того самого государства, которое он выпестовал своими руками. Так что первым генерал-губернатором Пакистана он намеревался стать сам.

Как же так, удивился Маунтбеттен. Ведь согласно британскому конституционному праву, которого намеревались придерживаться оба доминиона, вся полнота власти отходила премьер-министру, а не генерал-губернатору – фигуре скорее символической, наподобие британского монарха.

Но Джинна уперся. “В Пакистане, – ответил он ледяным голосом, – генерал-губернатором стану я, а премьер-министр будет делать так, как я скажу”.

Эттли, Черчилль и венценосный кузен – все понимали, насколько великая честь оказана Маунтбеттену, и уговаривали принять ее. К ним присоединился и Джинна.

Но вице-король не готов был соглашаться, не получив благословения от еще одного деятеля. Конечно, трудно было себе представить, чтобы человек, провозгласивший доктрину ненасилия, согласился сделать первым главой независимого индийского государства потомственного военного. Вдобавок Махатма в своей характерной манере – немножко не от мира сего – уже предложил своего идеального кандидата: девушку-подметальщицу из неприкасаемых, “неподкупную, сильную духом и кристально чистую”.

Однако между Ганди и адмиралом, невзирая на тридцатилетнюю разницу в возрасте, возникла искренняя симпатия. Ганди, с его хулиганскими шуточками, совершенно покорил Маунтбеттена, который с первых шагов в Индии отбросил имперские предубеждения и отнесся к Махатме с его идеями совершенно непредвзято. С каждой встречей этот человек нравился ему все больше.

Что до Ганди, то он с готовностью, от всей души откликался на теплое к себе отношение. Однажды июльским вечером он, проведший долгие годы в британских тюрьмах, вошел в кабинет вице-короля и сам попросил Маунтбеттена принять предложение Конгресса и сделаться первым генерал-губернатором той самой Индии, которую он, Ганди, тридцать пять лет старался освободить от адмиральских соотечественников.

Его слова свидетельствовали о признании заслуг Маунтбеттена и, что не менее важно, – самой Британии. Маунтбеттен расчувствовался, глядя, как посетитель тонет в гигантском кресле: “Что же это такое, – думал он. – Мы бросали его в темницу, унижали, презирали, отвергали, – а широты его духа все еще хватает на такие поступки”. Растроганный почти до слез, Маунтбеттен поблагодарил Ганди за оказанную честь.

В ответ Махатма только слегка кивнул и продолжил. Вот это все – тут он обвел свой тонкой рукой дворец с его великолепными садами и, к недоумению вице-короля, который искренне наслаждался царской роскошью, пышными церемониями, слугами, поварами и прочими знаками своего положения, произнес: все это в независимой Индии неуместно. Великолепие обстановки слишком сильно напоминает о прошлом и оскорбительно для страдающего индийского народа. Руководители новой Индии должны вести людей за собой в том числе и личным примером. Поэтому он, Махатма, надеется, что Маунтбеттен как первый генерал-губернатор переберется в жилище попроще, где не нужны будут слуги, а лаченсовский дворец[102] отдаст под больницу.

Маунтбеттен напрягся, на лице у него проступила скептическая улыбка. Вот ведь проныра, подумал он, так недолго дойти и до предложения мыть за собой туалет. Эттли, король, Неру и Джинна заставляют его согласиться на пост, и без того вызывающий самые нехорошие предчувствия, а тут еще этот хитрый старый лис пытается сделать из него первого индийского социалиста, символическую фигуру, которая будет возглавлять пятую часть человечества из спартанского бунгало, да еще самолично подметать по утрам.

Залитый светом кабинет Маунтбеттена отличался от зловещей полутьмы лондонской юридической конторы, как небо и земля; примерно так же соотносились между собой поручение, данное сэру Сирилу Рэдклиффу в Лондоне, и задача, которую он получил от вице-короля спустя считаные часы после прибытия в Дели.

Из объяснений Маунтбеттена следовало, что по крайней мере в теории в каждой провинции ему должны помогать по четыре судьи: они сообща должны выработать рекомендации относительно демаркационной линии на подведомственной им территории. Однако на самом деле вся ответственность за принятые решения будет лежать на нем, поскольку судьи представляют противоборствующие стороны и никогда не договорятся ни о чем.

Границу надлежало проводить “с учетом того, мусульманское или немусульманское население преобладает на прилегающей территории”, однако “не упуская из вида и иных факторов”. Что это за факторы и в какой мере они должны влиять на принимаемые решения, никто ему объяснять явно не собирался, иначе Неру с Джинной опять погрязнут в бесконечной дискуссии.

Ирония ситуации состояла в том, что единственное полученное им конкретное указание исходило из абсолютно неверных предпосылок. Конечно же, Индия с Пакистаном будут дружить, так что главнокомандующий Индийской армией, фельдмаршал Клод Окинлек, разрешил Рэдклиффу не обращать внимания на соображения, которые обыкновенно волнуют государства при обустройстве границ, – а именно, на соображения обороны.

Но все это были лишь незначительные толчки. Землетрясение ждало Рэдклиффа дальше. Он понимал, что дело предстоит сложное, но надеялся получить достаточно времени и ресурсов, чтобы выполнить его наиболее взвешенным и адекватным образом.

И вот теперь Маунтбеттен сообщил, что разобраться нужно будет до 15 августа – за считаные недели. Получается, он даже не успеет повидать те края, которые ему предстоит делить. Столь чудовищная гонка, предупредил Рэдклифф, неминуемо приведет к неточностям и, чего доброго, даже к грубым ошибкам.

Маунтбеттен признал: так оно и есть. Но времени уже не оставалось. Индии придется смириться с любыми отклонениями, поскольку они неизбежны. Рэдклифф получил от Маунтбеттена только одно строгое указание, зато его надлежало выполнять неукоснительно: все должно быть готово к 15 августа.

Сэр Сирил, человек упрямый и независимый, не собирался сдаваться без борьбы. Он потребовал встречи с Неру и Джинной и обоим задал один и тот же вопрос: насколько важно подготовить демаркационную линию именно к 15 августа, пусть даже работа будет выполнена наспех и небрежно? Оба настаивали, что это абсолютно необходимо.

Пришлось Рэдклиффу покориться. Рассекать Панджаб и Бенгалию придется не хирургическим скальпелем, а топором мясника.

Панджаб, июль 1947

Всего дюжина миль отделяла вице-королевский кабинет от полей первой из двух индийских провинций, которые сэру Сирилу предстояло