Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

свободный метр оборачивался скопищем бродячих торговцев: они раскладывали свои товары на тележках, круглых жестяных подносах и блюдах, которые носили прямо на голове; тут были пряные шарики, обжаренные в кипящем жире, пирамиды апельсинов, горы приторной халвы и помадок-бурфи. Вокруг восточных сладостей, россыпей папайи и гуавы, связок бананов и клейких горок фиников роились мухи. Дети с глазами, побелевшими от трахомы, ржавыми прессами выжимали тростниковый сок.

Каждая улочка представляла собой хитроумный лабиринт из лавок и прилавков, нависавших над мостовой наподобие птичьих клеток – приподнятых на два фута, чтобы их не заливало в сезон дождей. По каким-то неведомым законам они сбивались в кучки по гильдиям: кожевники с одной стороны, лудильщики с другой. В квартале ювелиров на подносах поблескивали россыпи золотых браслетов – именно в них в Индии привыкли вкладывать сбережения; у парфюмеров благоухали ароматические палочки и китайские флакончики с экзотическими эссенциями, которые каждый покупатель мог смешивать по вкусу; башмачники заманивали рядами остроносых, как гондолы, сафьяновых туфелек с золотым тиснением; тут были узорчатые эмалированные чаши, серебряные инкрустации по олову, золотая финифть из нитей тоньше сахарной ваты, лакированные блюда, шкатулки из розового и сандалового дерева, выложенные перламутром и слоновой костью.

В оружейных лавках торговали кинжалами и кирпанами – церемониальным оружием сикхов. Разносчиков цветов было едва видно за грудами роз и жасминовых гирлянд, которые дети нанизывали на нитки, как бусы. Торговцы чаем разливали заварку дюжины сортов, от абсолютно черного до нежно-зеленого. Продавцы тканей сидели босиком, облокотившись на рулоны материи всех цветов радуги. Здесь торговали свадебными тюрбанами с золотой отделкой и жилетами из нежного шелка и хлопка, расшитыми стеклярусом – изумрудами, рубинами и сапфирами бедняков. Тут были цирюльники, слесари, лудильщики, медники, чеканщики, производившие непрерывную какофонию своими молотками; портные, плотники, старьевщики со старыми шинами, бутылками, тряпьем и газетами; все мыслимые ремесла и товары мира складывались в беспорядочную и пеструю картину.

Мусульманки, c головы до ног закутанные в свои темные бурки, сверкали глазами из-под затянутых сеткой прорезей и, будто монахини на всенощной, скользили между конными экипажами, рикшами, велосипедистами и тяжеловесными, запряженными быками повозками, которые гудели, сигналили и водоворотами завихрялись на каждом перекрестке. На всю эту сутолоку из прикрытого резными ставнями окна своей конторы в индийском квартале Форта взирал самый богатый человек в Старом Лахоре. Едва ли не четверть всех фермеров Панджаба попались в золотые сети, которые стареющий Балаки-шах расставлял из своего окна; многие запутывались пожизненно. Балаки-шах был самым процветающим ростовщиком во всей Индии.

Но теперь смерть бродила по тесным проулкам под окнами конторы. Люди становились жертвами бессмысленных, жестоких убийств лишь потому, что на одном был сикхский тюрбан, а у другого росла мусульманская бородка клинышком. Убивали гунды – наемные головорезы; у каждой общины они были свои. Вооруженные молодчики рыскали по Старому городу в поисках жертв, неосторожно забредших в чужой квартал; они стремительно вершили расправу и тут же растворялись в переулках.

Полицейский-англичанин вспоминал о том времени: “Смерть могла ударить, как молния. Один миг – и все было кончено. Быстрее, чем ты успевал сказать «нож», посреди улицы уже лежало мертвое тело, а все прохожие исчезали за закрытыми дверями”.

По числу убитых у мусульман и немусульман была ничья. “Сегодня вперед вырвались поборники ислама, – замечал начальник полиции Джон Беннетт. – Спорим, индусы к вечеру сравняют счет?”

По субботам полицейские подавали два отчета – сводную ведомость совершенных преступлений и сводный конфиденциальный журнал политической деятельности. Беннетт никак не мог решить, куда записывать убийства на почве религиозной ненависти, и в итоге с достойной образцового бюрократа дотошностью велел включать их в оба документа.

Человек, которому предстояло решить судьбу Лахора, воспринимался как фигура настолько неоднозначная, что губернатор Панджаба отказался предоставить ему кров: Сирил Рэдклифф остановился у Фалетти – в гостинице, открытой в 1880 году неаполитанцем, который влюбился в лахорскую куртизанку. С отчаянным упорством англичанин пытался добиться от судей, в теории приданных ему в помощь, хотя бы намека на согласие хоть по какому-нибудь поводу. Но прав был Маунтбеттен: все старания оказались напрасны. Стоило только выйти из номера, как его сбивали с ног немилосердная жара и не менее немилосердные панджабцы, которые всячески пытались склонить его на свою сторону. Люди боялись, что вот-вот одним росчерком пера он лишит их всего нажитого упорными трудами. В смятении они умоляли, унижались и сулили что угодно, лишь бы граница оказалась проведена в пользу их единоверцев.

По вечерам Рэдклифф спасался от просителей в единственном месте, куда по-прежнему пускали одних европейцев, – в Панджабском клубе, который завсегдатаи между собой звали “кабаном”[107]. Там, с видом на идеальный газон, человек, который не знал ничего об Индии, за компанию со своим местным ассистентом потягивал вечерний виски, пока снующие кругом официанты в белом неслышно не растворялись в полумраке, и переживал, что никак не может отыскать в жарком, заходящемся ненавистью городе хоть тень былого блеска и обаяния.

Для него Лахор навсегда останется звуками и всполохами на горизонте. Когда темнело, с газонов Панджабского клуба то и дело виднелись снопы искр: загорался очередной базар, вдалеке завывали сирены, доносился боевой клич одной из враждующих фракций: сикхи скандировали “Сат Шри Акал”[108], мусульмане – “Аллаху акбар”, а фанатиков из индуистского Союза добровольных слуг родины (Раштрия сваямсевак сангх, РСС) было слышно издалека: они исступленно били в барабаны, и в напряженной ночной тишине это звучало особенно зловеще.

В 35 милях к востоку от Лахора лежал второй город Панджаба, Амритсар. Его извилистые закоулки опутывали главную сикхскую святыню – Золотой храм: белоснежный мраморный комплекс с позолоченными куполами отражался в водах искусственного озера; внутрь вел мраморный мостик, а святая святых, гурдвара, хранила оригинальный экземпляр священного писания – “Гуру Грантх Сахиба”; каждая страница была обернута шелком, а по утрам книгу осыпали свежими цветами. Подметали в этом сакральном месте исключительно вениками из павлиньих перьев.

Шесть миллионов сикхов, для которых этот храм был главной святыней, исповедовали единственную религию, рожденную непосредственно на одолеваемой богами индийской земле. Холеные длинные бороды, никогда не стриженные волосы под тюрбаном, высокий рост, атлетическое телосложение: сикхи составляли всего 2 % от населения страны, но то была самая дружная, крепкая и воинственная его часть.

Сикхизм появился, когда на неспокойных границах Панджаба столкнулись между собой две веры – единобожие ислама и многобожие индуизма. Основатель этой религии, индийский гуру, решил примирить между собой два конкурирующих учения. Он заявил: “Нет ни индуистов, ни мусульман. Бог един, и Бог – высшая истина”. При Великих Моголах сикхизм всячески укреплялся благодаря гонениям,