Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

полстолетия после его смерти главной язвой, разъедающей индийскую политику, стали коррупция и продажность тех самых министров от Конгресса, которые, как верил Ганди, должны следовать по его стопам.

* * *

Но в июле 1947 года Ганди больше всего заботило не будущее Индии, а кровавые междоусобицы, терзавшие субконтинент в настоящем. Прихватив с собой Неру, он отправился к сикхам и индусам, бежавшим из Западного Панджаба.

Это была очень тяжелая встреча. 32 тысячи человек, которые спаслись из потрясшей вице-короля Кахуты и сотен других таких же сел, осели в пыли, под немилосердным солнцем в 120 милях от Дели.

Они орали от ярости и выли от горя; океан людских бед поглотил машину, на которой приехал Ганди; они размахивали руками, жестикулировали, причитали; лица их были искажены злобой и ненавистью, а потемневшие глаза молили хоть о каком-то утешении в бездонном отчаянии. Мухи вились над ними плотным роем и копошились в открытых ранах. Ноги несчастных вздымали облака пыли, оседавшей в ноздрях, пересохших глотках и на всем вокруг. Беженцы со всех сторон наступали на Ганди и Неру вонючей, потной, немытой стеной несчастья.

Ганди провел весь день, вместе с ними пытаясь навести в импровизированном лагере хоть какой-то порядок. Он показывал, как рыть выгребные ямы, объяснял, как соблюдать гигиену, организовал медпункт и старался по мере сил помогать больным и страждущим.

Ближе к вечеру нужно было возвращаться в Дели. Его семидесятисемилетнее тело было измучено тяготами этого дня, а дух опечален таким количеством горя. Ганди прикорнул на заднем сиденье, положив мозолистые, натруженные ноги на колени того самого ученика, который всего два месяца назад от него отвернулся.

Неру сидел, глядя прямо перед собой, а его обычно выразительное лицо застыло, как маска. Он долго хранил молчание – возможно, размышлял, какое будущее увиденное сегодня сулит для той Индии, бразды правления которой ему вот-вот предстоит получить. Потом медленно и нежно, будто пытаясь пальцами загладить причиненную им же самим боль, начал растирать натруженные ноги спящего человека, за которым следовал большую часть жизни.

Ганди проснулся на закате. Автомобиль мчался вдоль бескрайних полей сахарного тростника, пшеницы, риса – плоские, как ладонь, они простирались вплоть до самого горизонта, такого далекого, что с тем же успехом он мог быть на краю земли. Над равниной стелилась легкая дымка, а сквозь нее пробивались последние багровые лучи заходящего солнца. То был час коровьей пыли – древний и незабываемый, как и вся Индия. Из тысяч, десятков тысяч глинобитных домишек, рассеянных по Панджабской равнине, поднимался дым костров. У огня – сидя на корточках, закутавшись в поблеклые сари, с браслетами на голых руках – женщины суетились над лепешками-чапати и гороховым супом чанне, подбрасывая в огонь плоские коровьи лепешки – важнейший из многих даров священных животных. Под покровом индийской ночи дым от бесчисленных кизячных костров поднимался к небу и окутывал все вокруг своим смрадом – запахом пота Матери-Индии.

В темноте Ганди остановил машину и вышел на обочину, чтобы совершить вечернюю молитву. Его сгорбленная, сморщенная фигура сливалась в одно целое с огромной унылой равниной, а мелии и фикусы обнимали его своими ветвями. На заднем сиденье Неру закрыл глаза, прижал пальцы к векам и так вслушивался в тонкий, прерывистый голос убитого горем человека, который молил бога “Гиты” избавить его обожаемую Индию от той судьбы, которую он теперь предвидел с окончательной ясностью.

Глава 10

Братья навек

Лондон, июль 1947

Стук черного жезла по полу старинного зала заседаний знаменовал собой каждый существенный законодательный акт, заложенный в фундамент Британской империи. На протяжении многих веков королевский герольдмейстер приглашал таким образом делегацию палаты общин в палату лордов, где зачитывалась королевская санкция – последний документ, который требовался для претворения в жизнь очередного эдикта, действовавшего от края земли до края. Древний ритуал не изменился, но этим летним днем казалось, что стучит не посох об пол, а земля по крышке гроба – гроба Британской империи. Один из биллей, ожидавших королевской санкции в пятницу, 18 июля 1947 года, должен был навеки разорвать узы, соединявшие Британию с Индией.

Во времена наивысшего могущества империи со скамей в Вестминстере можно было призвать любых непокорных к порядку, пригрозив отправить канонерский корабль или свергнуть туземного деспота, припугнув его тонкой красной линией британских солдат[112]. Англичане последними в Европе подключились к поиску заморских владений, но они преодолели больше морей, открыли больше земель, выдержали больше сражений, растратили больше жизней, опустошили больше сундуков из казны и держали под своим управлением больше людей, чем любая иная колониальная держава. Что-то в их островной натуре оказалось самой природой предназначено для успеха в тот недолгий период истории, когда само собой подразумевалось и даже требовалось, чтобы белые европейцы “побеждали и владычили”, насаждая христианскую религию “под пальмой и сосной”[113].

И всему этому новое поколение вестминстерских избранников вынуждено было положить конец с помощью бумаги, аккуратно сложенной в папку с королевским гербом и золотой тесьмой. Она лежала на длинном столе посреди палаты лордов в одной стопке с другими такими же бумагами.

Билль о независимости Индии являл собой образец простоты и лаконичности. Для того чтобы дать целому субконтиненту независимость, депутатам потребовалось лишь двадцать пунктов, изложенных на шестнадцати машинописных страницах. Никогда прежде столь судьбоносные решения не принимались и не оформлялись с такой скоростью: законопроект был составлен и отправлен по инстанциям всего за шесть недель. Дебаты, предшествовавшие голосованию, отличались сдержанностью и достоинством. Представляя законопроект парламенту, Клемент Эттли сказал: история знает много случаев, когда “государства перед лицом угрозы вынуждены были уступать власть другим людям. Но редко когда люди, имевшие власть над другими людьми, отказывались от этого права добровольно”.

Даже Уинстон Черчилль, нехотя одобряя “ладный проектик”, сделал то, чего не делал почти никогда, – похвалил Эттли за мудрый выбор Маунтбеттена в качестве последнего вице-короля. Пожалуй, лучше всех настроения британских законодателей подытожил виконт Сэмюел: “Про британскую империю можно сказать то же, что Шекспир говорил про Кавдорского тана: «Ни разу в жизни / Он не был так хорош, как с ней прощаясь»[114]”.

И вот теперь 30 депутатов палаты общин во главе с премьер-министром Эттли явились в палату лордов, чтобы стать свидетелями последней стадии законодательного процесса.

В конце зала возвышались символы королевской власти – два золоченых парных трона на возвышении, под балдахином с вышитым гербом. Прямо перед ними находилось место лорда-канцлера – набитая шерстью подушка; на столе, за которым восседал глава палаты, были