Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

которые, как известно, благотворно воздействуют на любую религию. Из-за жестоких преследований десятый и последний гуру, унаследовавший пост от самого основателя, превратил учение, задуманное ради примирения мусульманства с индуизмом, в воинствующий орден. Он собрал пятерых своих ближайших соратников – “пятерых излюбленных”, панч пьяре, и дал им выпить из одной чаши подслащенной воды, размешанной обоюдоострым клинком. Таким образом все они лишились прирожденной касты и сделались старейшинами нового боевого братства – хальсы, “чистых”. Каждому из пятерых гуру дал новое имя и фамилию Сингх, то есть “лев”, и заповедал всегда выделяться из толпы – с тем чтобы невозможно было отречься от веры – и быть готовым мужественно защищать эту веру, пусть даже ценой своей жизни. Вдобавок все сикхи отныне должны были соблюдать пять заповедей, или пять “к”: не стричь ни бороды, ни волос (“кеш”), в волосах носить особую деревянную расческу (“канга”), на теле – нижнее белье в виде шорт на веревочке (“качча”), чтобы ничто не стесняло движения воина, а на правом запястье – стальной браслет (“кара”), а также всегда иметь при себе кинжал (кирпан). Им воспрещалось курить и употреблять алкоголь, вступать в интимную связь с мусульманками и есть мясо животных, забитых халяльным способом, – то есть тех, кому перерезали горло. Крах империи Великих Моголов дал сикхам возможность выкроить из родного Панджаба небольшое королевство для себя. Но продержалось оно недолго: явилась британская армия в алых мундирах и покончила с сикхской независимостью. Впрочем, прежде чем окончательно ее лишиться, горделивые сикхи нанесли англичанам при Чиллианвале самое сокрушительное поражение за всю историю колонизации Индии.

К июлю 1947 года сикхов в Индии насчитывалось шесть миллионов, и пять из них по-прежнему жили в Панджабе. Они составляли всего 13 % населения, но владели 40 % земли и собирали почти две трети урожая. Из сикхов почти на треть состояли индийские вооруженные силы, а среди военных, удостоенных наград за время Первой и Второй мировых войн, сикхов оказалась почти половина[109].

Трагедия Панджаба заключалась в том, что мусульмане и сикхи отлично уживались под властью англичан, но никак не могли существовать под властью друг друга. От времен сикхского владычества у мусульман осталась память об “оскверненных мечетях, изнасилованных женщинах, разграбленных могилах; о единоверцах, убитых, задушенных, заколотых штыками, застреленных, разрубленных на куски и сожженных заживо без снисхождения к возрасту и полу”.

Что до самих сикхов, то истории их преследования при моголах составляли основу кровавого фольклора, на котором воспитывались многие поколения детей с того момента, как они достигали сознательного возраста. В Золотом храме существовал специальный музей, призванный не дать забыть унижений, ужасов и зверств, испытанных предками от рук мусульман. На огромных полотнах в подробностях были живописаны все эти истории: вот палачи распластывают несчастных сикхов, отказавшихся принять ислам, и перепиливают их пополам; вот их стирают в кровавую кашу между мельничными колесами и кромсают шестеренками, которые вдобавок утыканы острыми лезвиями; вот сикхские женщины у ворот падишахского дворца в Лахоре смотрят, как императорская гвардия насаживает их детей на копья и рубит им головы.

В марте, когда сикхи никак не отреагировали на зло, причиненное их единоверцам, и мусульмане, и политики в Дели очень удивились. Неужели от благополучной жизни они размякли и утратили былой воинственный дух?

Но и те и другие заблуждались. В начале июня, пока вице-король в Дели договаривался с политиками о том, как делить Индию, сикхское руководство устраивало тайные сходки в лахорском отеле “Недоус”. Пора было решать, что предпринять, если раздел действительно состоится. Громче всех звучал голос того самого ярого фанатика, из-за которого разразилась мартовская бойня, – того, кто срезал флаг Лиги своим кирпаном. Звали его Тара Сингх, но соратники обращались к нему “Учитель”, потому что он преподавал в начальной школе. В той (спровоцированной им самим) бойне он потерял многих членов своей семьи и теперь мог думать только о мести.

“О, сикхи! – взывал он, и речи его предвещали Панджабу страшные беды, – приготовьтесь к гибели! Точно так же гибли на наших глазах японцы и немцы. Наши земли вот-вот будут захвачены, наши женщины обесчещены. Восстаньте и вновь дайте отпор могольским захватчикам. Наша мать-земля жаждет крови! Мы утолим ее жажду нашей кровью и кровью наших врагов”.

* * *

В Нью-Дели вице-королю и его штабу каждый день приходилось принимать все новые и новые решения, большие и малые. Бесконечно обсуждался вопрос, что делать с пенсиями тех англичан, которые должны будут досрочно отправиться в отставку, когда Индия получит независимость, и что предложить тем гражданским и военным, кто решит продолжить службу по просьбе Индии либо Пакистана.

Временное правительство, состоявшее в основном из представителей Конгресса и Лиги, уже начинало разваливаться под гнетом проблем, связанных с грядущим разделом. Но ему во что бы то ни стало нужно было продержаться до 15 августа, и Маунтбеттен нашел остроумное решение: все министерские посты получил Конгресс, но каждому министру полагался товарищ из Лиги, который присматривал за ним и следил, чтобы никакие действия не нарушали интересов Пакистана. Он назначил генерала Роберта Локхарта, англичанина, ответственным за референдум, на котором Северо-Западная пограничная провинция должна была сделать выбор между Индией и Пакистаном. Раз по просьбе Конгресса шансов на независимость лишилась Бенгалия, значит, теперь, как бы Конгресс ни просил, пограничной провинции тоже будет отказано.

Самой досадной проблемой оказалась выбранная под влиянием минутного порыва дата 15 августа: целый сонм астрологов внушал индийским политикам, что это худший из возможных дней для начала новой, независимой жизни. Конфигурация звезд складывается гораздо благоприятнее накануне, 14-го. В конце концов вице-король со вздохом облегчения согласился на компромисс, предложенный индийским руководством, лишь бы снискать расположение небесных тел: Индия и Пакистан станут независимыми доминионами в полночь 14 августа 1947 года[110].

В течение тридцати лет над собраниями, маршами и демонстрациями борцов за независимость Индии реял триколор из домотканого кхади, которому теперь предстояло заменить британский флаг на индийском небосклоне. Боевое знамя Конгресса придумал лично Ганди; он даже снабдил шафранно-бело-зеленые полосы своей личной печатью: изображением скромного орудия, которое сделал символом молчаливого, ненасильственного сопротивления, – прялки.

Теперь, когда до независимости оставалось всего ничего, в рядах Конгресса стали раздаваться голоса против “игрушки Ганди” на национальном стяге. Многие активисты воспринимали прялку как дань прошлому, женский атрибут, наследие архаичной Индии, грозящей закуклиться в себе.

По их настоянию в центр флага поместили другое колесо – колесо Ашоки: тот знак, который несли на щитах воины первого индийского царя. Дхармачакра – символ