Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Представитель монарха – клерк короны – занял свое место у стола; напротив уселся клерк палаты. Началась церемония оглашения. Клерк палаты открыл первую папку в стопке и зачитал заголовок: “Билль о национализации Южной газовой компании”.

– Королю это угодно. Le Roy le veult, – откликнулся клерк короны на старофранцузском: именно на этом языке произносились ритуальные формулы одобрения, которые превращали законопроекты в закон.

Клерк палаты открыл следующую папку: “Билль о порте Филикстоу”.

– Королю это угодно, – откликнулся клерк короны.

Клерк палаты снова потянулся к стопке:

– “Билль о независимости Индии”, – прочел он.

– Королю это угодно, – последовал ответ.

Эттли слегка покраснел и опустил глаза. Когда последний отзвук голоса клерка замер, в палате воцарилась тишина. Вот и все. Четыре слова на старофранцузском – и индийская часть великой империи, заодно с газоперерабатывающим заводом и рыбацким портом, стала достоянием истории.

* * *

Самый элитарный клуб мира собрался на свое последнее заседание. Истекая потом под златоткаными кафтанами, орденоносными мундирами и тюрбанами в драгоценных каменьях, 75 главных махарадж и навабов Индии в сопровождении диванов (премьер-министров), представлявших всех остальных, собрались этим жарким делийским днем, чтобы из собственных уст вице-короля услышать, что готовит им судьба.

Маунтбеттен предстал перед Княжеской палатой в белом адмиральском мундире, увешанном орденами. Председатель палаты, махараджа Патиальский, препроводил его в президиум, откуда он спокойно взирал на раздосадованных участников собрания.

Вице-король приготовился собирать яблоки в подставленную Пателем корзину. Его главный противник, сэр Конрад Корфилд, уже был усажен в самолет и отправлен в досрочную отставку. Советник не одобрял принятого решения и предпочел не пытаться склонить к нему пестрое собрание правителей, которым посвятил свою жизнь, а просто покинуть Индию. Вице-король был только рад. Он-то точно знал, что более выгодного предложения махараджи не получат. А значит, предстояло загнать их всех гуртом в пателевскую корзину, невзирая на протесты и сетования.

Свою речь он произносил без бумажки, стараясь говорить искренне и от души. Суть ее сводилась к тому, что всем собравшимся нужно подписать акт о присоединении либо к Индии, либо к Пакистану. Вооруженное сопротивление бессмысленно – ничем, кроме кошмара и кровопролития, оно не кончится. “Вообразите себе мир через десять лет, – убеждал он своих слушателей, – вообразите, какое место займет в нем Индия, и постарайтесь проявить дальновидность”.

Однако ход истории представлялся собравшимся менее убедительным аргументом, чем тезис, содержавшийся в следующей части вице-королевской речи. Привычный мир разрушался на глазах, сами они оказались на грани исчезновения, но их по-прежнему страшно занимали побрякушки из цветной эмали. Подпишите акт, призывал Маунтбеттен, и тогда Патель с Конгрессом наверняка с пониманием отнесутся к столь дорогим вашим сердцам наградам и почетным титулам, которые по-прежнему готов присваивать его венценосный кузен.

В заключение вице-король предложил ответить на вопросы слушателей – и был потрясен тем, какие несусветные глупости их волновали. Он на минуту задумался, понимают ли эти люди и их министры, что на самом деле происходит. Один из участников ассамблеи поинтересовался, сохранится ли за ним исключительное право на тигриную охоту на территории княжества, если само княжество отойдет к Индии. Министр другого участника, чей государь в этот судьбоносный момент не нашел ничего лучшего, кроме как отправиться в турне по европейским казино и кабаре, утверждал, что в отсутствие сюзерена, находящегося в дальнем плавании, не уполномочен принимать подобные решения.

Маунтбеттен ненадолго задумался, потом взял в руки пресс-папье в виде стеклянного шара, которое попалось ему под руку на кафедре, покрутил стекляшку на ладони, будто древний восточный мудрец, и объявил: “Я загляну в магический кристалл и дам вам ответ”.

Затем он наморщил лоб и постарался принять как можно более загадочное выражение лица. Секунд на десять в палате воцарилось молчание, прерываемое лишь пыхтением наиболее корпулентных правителей. В конце концов, к оккультным силам в Индии – даже среди махарадж – принято было относиться со всей серьезностью.

Наконец Маунтбеттен решил, что дальше нагнетать драму уже не стоит, и произнес: “Я вижу вашего государя. Он сидит за капитанским столом и говорит… Как-как? Да, он велит вам подписывать Акт о присоединении”.

На следующий день вице-король пригласил всех князей, махарадж, навабов и прочих властителей на последний торжественный банкет. Глубоко опечаленный происходящим, Луис Маунтбеттен предложил своим ближайшим и вернейшим союзникам поднять последний тост за короля-императора.

“Вам предстоит революция, – предупредил он. – Вот-вот вы утратите самодержавную власть. И это неизбежно. Но не отворачивайтесь от той Индии, которая родится 15 августа. Ей не хватает людей, способных представлять ее интересы за рубежом”. Ей нужны будут врачи, юристы, умелые администраторы и военные, способные заменить собой британские кадры. Меж тем многие из князей имеют превосходное европейское образование, большой опыт государственного управления и ведения боевых действий. Их навыки необходимы независимой Индии. Чем перебираться на французскую Ривьеру и вести там беззаботную жизнь плейбоев, не лучше ли предложить свои услуги родине и найти для себя и себе подобных новое место в индийской жизни? Вице-король не сомневался, что они выберут правильный путь, и заключил свою речь настоятельным пожеланием: “Вступайте в союз с новой Индией!”

Кашмир, июль 1947

Джип пробирался по рытвинам и ухабам вдоль реки Трика, будто каноэ по порогам. Лицо водителя – надутые губы, настороженный, недоверчивый взгляд, расплывчатые очертания подбородка (а точнее, нескольких) – превосходно отражало его характер. Это был человек слабый и безвольный, чьи извращения и оргии заслужили ему репутацию гималайского Борджии. Увы, Хари Сингх – господин, известный читателям довоенных лондонских таблоидов как “мистер А.”, – в действительности находился в несколько ином статусе: он был наследственным владыкой стратегически расположенного княжества – обширного и малонаселенного Кашмира, где с неизбежностью пересекались интересы Индии, Китая, Тибета и Пакистана.

В то утро пассажирское сиденье рядом с Хари Сингхом занимал особенно почетный гость. Луис Маунтбеттен был знаком с кашмирским правителем с тех самых пор, когда они с принцем Уэльским играли с ним в поло в Джамму. Маунтбеттен специально подстроил государственный визит в столицу княжества, Шринагар, чтобы заставить нерешительного махараджу отбросить сомнения и наконец выбрать для Кашмира будущее.

Однако кашмирское яблоко он не собирался складывать в корзинку к Пателю. По всей логике как раз это княжество должно было примкнуть к Пакистану: тут жили главным образом мусульмане, и Рахмат Али, мечтая о недостижимом исламском государстве, включил туда и Кашмир – именно он стоял за буквой “к” в “Пакистане”.

Вице-король не только сам соглашался с такой логикой, но и транслировал позицию Пателя, который от лица будущего индийского правительства признавал: с учетом преобладания