Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

лично познакомиться с огромными территориями, которые предстояло разделить, он вынужден был проецировать плоды своих действий на бурлящие жизнью регионы по картам, демографическим таблицам и статистическим сводкам.

Каждый день ему приходилось отрезать куски от ирригационной системы, пронизывающей Панджаб, как кровеносные сосуды – кисть руки, но разобраться, к чему эти действия приведут на местности, было невозможно. Рэдклифф понимал, что вода в Панджабе – главная сила и тот, кто распоряжается водой, распоряжается жизнью и смертью. Но он лишен был возможности лично проинспектировать хоть один водоотвод, шлюз, резервуар и понять, во что выльются изгибы проводимой им линии.

Он не мог пройтись вдоль рисовых и джутовых полей, которые рассекал его карандаш. Не мог попасть ни в одно из сотен сел, оказавшихся на границе, и оценить ее воздействие на беззащитных крестьян, которых того и гляди отрежет от их полей, колодцев, дорог. Не мог утолить человеческую боль, неминуемую при переносе линии с карты на подлежащие дележу земли. Целые общины будут оторваны от своих полей, фабрики – от товарных складов, электростанции – от сетей, и все потому, что индийское руководство настаивало на лихорадочной спешке: Рэдклиффу приходилось прокладывать в среднем 30 миль границы в день, и его скудные орудия труда тут не очень спасали.

Оказалось практически нереально отыскать топографическую карту нужного масштаба, чтобы взять ее за основу. Те карты, которые удалось найти, зачастую были крайне неточными. Пять главных рек Панджаба, как выяснилось, то и дело угуливали на десяток миль в сторону от русла, отведенного им хвалеными картографами королевских инженерных войск. Демографические таблицы, на которые опиралась работа, врали сплошь и рядом: то та, то другая сторона искажала их в свою пользу.

С Бенгалией было проще. Рэдклифф долго размышлял, что делать с Калькуттой. Вообще говоря, в требованиях Джинны имелся свой резон: джут должен беспрепятственно попадать с полей на фабрики, а с фабрик – в порт. Но в итоге выбор был сделан на основе религиозной принадлежности, а не экономической целесообразности. Стоило только принять это решение, как остальная работа потекла как по маслу. Но граница была “лишь карандашной линией на карте”, а все горе, которое она причиняла, оставалось за кадром. В месиве болот, топей и низин практически невозможно было отталкиваться от ориентиров, необходимых картографу для разметки границ – рек, холмистых гряд или горных хребтов.

Разобраться с Панджабом оказалось бесконечно сложнее. В Лахоре всех вероисповеданий было примерно поровну, все искренне и издавна привязались к городу и теперь отчаянно пытались урвать его себе. Амритсар со своим Золотым храмом мог, с точки зрения сикхов, находиться только в Индии, однако был узким клином втиснут между мусульманскими округами. А посередке расстилалось пестрое лоскутное одеяло, по которому общины распределялись прихотливым и практически случайным образом. Отталкиваться от населения? Тогда повсюду возникнут бесконечные анклавы, и обеспечить к ним надежный доступ нереально. Или следовать за географией? Тогда граница будет понятнее, прямее, без вкраплений чуждых вероисповеданий, но повлечет за собой неисчислимые беды для тех, кто останется в роли меньшинств среди враждебного большинства.

Больше всего в эти страшные летние недели Рэдклифф страдал от жары – жестокой, изматывающей жары. Все три комнаты в его жилище были завалены картами, бумагами и отчетами, отпечатанными, как водилось в Индии, на тонкой рисовой бумаге.

Пока он, засучив рукава, корпел над документами, бумаги прилипали к потным локтям, оставляя на влажной коже особого рода стигматы: серые, смазанные тени слов, за каждым из которых маячили надежды и отчаянные мольбы тысяч человеческих существ.

Единственным источником свежести были деревянные лопасти подвешенного под потолком вентилятора. Время от времени из-за непредсказуемых скачков напряжения вентилятор сходил с ума и начинал вертеться как бешеный, заполняя помещение порывами ветра – и тогда бумаги, будто осенние листья, кружились по дому, и комнатная буря гнала перед собой злосчастные панджабские села.

Рэдклифф с самого начала знал: как бы он ни старался, плоды его трудов немедленно после оглашения приведут к жестокой бойне. Практически ежедневно он получал доклады из панджабских сел – тех самых, чья судьба решалась при проведении границы. Люди там поколениями жили бок о бок, но теперь внезапно обратились друг против друга и впали в кровавый раж.

Он почти ни с кем не общался. Всякий раз, как он выбирался на прием или ужин, его немедленно брали в кольцо и засыпали требованиями. Единственным способом перевести дух оставалась ходьба. Ближе к вечеру он гулял по хребту, где в 1857 году британские силы сосредотачивались, чтобы выбить мятежников из Дели.

К полуночи, падая от усталости, сэр Сирил выбирался подышать жарким воздухом под эвкалиптами у себя в саду. Иногда его сопровождал ассистент из Индийской гражданской службы. Обычно, мучимый невыразимой тревогой, Рэдклифф вышагивал по дорожкам в печальной тишине. Порой завязывался диалог, но из соображений приличия Рэдклифф не делился ни с кем своим страшным бременем, а его помощник был слишком хорошо воспитан, чтобы допытываться. В итоге в жаркой индийской ночи они обсуждали свою alma mater – Оксфорд.

Так, фрагмент за фрагментом, от простого к сложному, Рэдклифф прочерчивал по карте Индии свою границу, терзаемый одной кошмарной мыслью: “Я взялся за эту чудовищную работу и стараюсь делать ее как можно лучше и как можно быстрее, но результат все равно не изменится: стоит мне только закончить, как они перебьют друг друга”.

В Панджабе уже началось. Дороги и поезда бывшей образцовой провинции сделались небезопасны. Банды сикхов рыскали, как банды апашей, атакуя мусульманские деревни и городские кварталы. Они расправлялись со своими жертвами с особой жестокостью: отрезали половые органы мужчинам и засовывали их в рот самим этим несчастным или убитым женщинам. Однажды вечером в Лахоре велосипедист пронесся по переулку мимо кофейни, где заседал мусульманский криминальный авторитет, и швырнул на террасу большую латунную крынку от молока. Крынка покатилась по полу, посетители бросились врассыпную, но взрыва не последовало. Тогда официант поднял крышку. Сикхские авторитеты из Амритсара передали соперникам дар: крынка была набита обрезанными членами.

В Лахоре убийства и поджоги происходили настолько беспорядочно и хаотично, что один британский полицейский чин сравнивал их с “самоубийством целого города”. Главпочтамт оказался забит тысячами открыток с изображениями зверств и резни, адресованных сикхам и индусам. Они подписывались следующим текстом: “Это происходит с нашими братьями и сестрами, когда мусульмане приходят к власти. Бегите, пока дикари не добрались и до вас”. Из таких операций состояла психологическая война, с помощью которой Мусульманская лига сеяла панику среди индусов и