Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

охраны Панджаба были задействованы все силы, на которые можно было бы положиться в случае религиозного конфликта. “Если бы беспорядки разразились в Калькутте, пролилось бы столько крови, что Панджаб показался бы сущим пустяком”, – размышлял Маунтбеттен спустя много лет.

Следовало изобрести какой-то иной способ поддержать в городе спокойствие. Идея, на которой он в конце концов остановился, казалась скорее отчаянной авантюрой, но опасность была так велика, а ресурсы так ограниченны, что ситуацию могло спасти только чудо. Для того чтобы обезопасить самый обездоленный и неприглядный город в мире от братоубийства, он решил задействовать “жалкого воробышка”, Махатму Ганди.

Самому Ганди лорд Луис изложил свой план в конце июля. Пограничная охрана сможет выдержать натиск в Панджабе, но если волнения перекинутся на Калькутту, “пиши пропало”.

– Я тут бессилен. В городе расквартирована армейская бригада, но я даже не предлагаю отправить подкрепление: если Калькутта вспыхнет, она так и сгорит.

– Да, друг мой, – откликнулся Ганди, – таковы плоды вашего плана раздела.

Возможно, признал Маунтбеттен. Но никто, включая самого Ганди, не смог предложить внятной альтернативы. Теперь же делу можно помочь. Есть шанс, что Ганди – со своим влиянием и своими идеалами ненасилия – добьется в Калькутте того, что армии не под силу. Есть шанс, что его присутствие поможет сохранить мир. Ганди станет единственным подкреплением, на которое смогут рассчитывать изнуренные войска.

– Поезжайте в Калькутту, – уговаривал Маунтбеттен. – Станьте единоличной пограничной охраной.

Однако Ганди ни в какую Калькутту не собирался. Он уже решил, что день независимости Индии проведет в молитве, посте и за прялкой бок о бок с перепуганными индусами из Ноакхали, ради защиты которых он рисковал жизнью во время новогоднего паломничества. Но Маунтбеттен был не единственным, кто пытался заманить его в объятые ужасом трущобы Калькутты.

Второй человек был самым неожиданным политическим союзником Махатмы, какого только можно было себе представить. Даже если нарочно задаться целью найти полную противоположность идеалам престарелого аскета Ганди, не удалось бы подобрать лучшую кандидатуру, чем сорокасемилетний Шахид Сухраварди. Это был продажный, коррумпированный политик во всей красе – один из тех, кого Ганди предавал анафеме, когда описывал министров нового типа для новой Индии. Его политическая философия была проста: раз дорвавшись до власти, нет смысла с ней расставаться. Сухраварди добивался своего, натравливая на противников личную армию громил, нанятую за государственный счет, и выколачивая из несогласных всякое желание высказываться.

Во время страшного бенгальского голода 1942 года Сухраварди перехватил и продал на черном рынке тонны пшеницы, предназначенной для бедствующих в Калькутте, и заработал многие миллионы. Он носил шелковые костюмы и двухцветные штиблеты из крокодильей кожи. Личный цирюльник каждое утро напомаживал его волосы цвета воронова крыла. И если Ганди потратил сорок лет, чтобы под корень извести последние остатки плотских страстей, Сухраварди свои желания холил и лелеял: он, кажется, поставил перед собой амбициозную цель переспать с каждой танцовщицей и куртизанкой Калькутты. Если Ганди брал в руки стакан с шипучей жидкостью, это была вода с питьевой содой; у Сухраварди это могло оказаться только шампанское. Махатма довольствовался соевым пюре и простоквашей, диета же Сухраварди состояла из филе-миньонов, экзотических карри и пирожных; в результате сам он состоял из наслаивающихся друг на друга колец жира.

Но главное, руки у него были по локоть в крови. Именно он объявил всенародные гуляния, отвлек внимание полиции и тем самым подготовил почву для убийств, сотрясших Калькутту в День прямого действия, назначенный Джинной в августе 1946 года. Теперь калькуттские индусы грозили отомстить, и именно поэтому Сухраварди обратился к Ганди за помощью.

Он помчался за Махатмой в ашрам Содепур, поймал его как раз накануне отъезда в Ноакхали и взмолился, чтобы Ганди остался в Калькутте. Только Махатма может спасти калькуттских мусульман, уверял Сухраварди, только он сможет потушить тлеющий в городе огонь ненависти. “Ведь вы, учитель, всегда говорили, что принадлежите не только индусам, но и мусульманам”.

Одним из удивительных свойств Ганди была способность видеть в своих врагах лучшее и апеллировать к этим качествам, искусно играя на слабостях противника. Он почувствовал, что Сухраварди переживает за своих единоверцев абсолютно искренне.

Если оставаться в Калькутте, то на двух условиях, ответил Ганди. Во-первых, Сухраварди должен будет добиться от мусульман Ноакхали торжественной клятвы, что они станут беречь своих соседей-индуистов. Если хоть один из них пострадает, ему, Ганди, придется начать смертельную голодовку. То был типичный для Махатмы маневр: навязать людям чудовищную моральную ответственность за свою жизнь.

Когда Сухраварди выполнил первое условие, Ганди выставил второе. Он предлагал самый нелепый союз, какой только можно себе представить. Так и быть, он останется, если сам Сухраварди, безоружный и беззащитный, будет дневать и ночевать вместе с ним в самой жуткой калькуттской трущобе. Тогда эта странная парочка сможет отвечать за мир в городе.

“Я застрял здесь, – сообщил Ганди в Дели на следующий день после того, как Сухраварди согласился на все условия. – Я очень сильно рискую… Будущее обнаружит себя само. Смотрите в оба”.

Последние листки с маунтбеттеновского календаря облетели, как лепестки артишока. Для перегруженного работой вице-короля и его подчиненных финальные дни британского владычества в Индии оказались “абсолютно сумасшедшими”, и каждый календарный лист приносил свои проблемы. Следовало организовать референдум, по которому Северо-Западная пограничная провинция отходила Пакистану. Второй референдум предстоял в Силхете, у подножья знаменитых чайных плантаций Ассама. Плюс к тому надо было позаботиться обо всех приличествующих случаю торжественных мероприятиях. Руководство Конгресса настаивало, что “независимость следует отмечать с помпой”, в лучших имперских традициях. Час социалистической суровости и серости пробьет позже.

Конгресс приказал, чтобы 15 августа все бойни в стране закрылись, а все кинотеатры, напротив, бесплатно крутили кино. В Дели каждому школьнику в этот день полагалась конфетка и памятная медаль. Но далеко не все шло гладко. В Лахоре было объявлено: “Ввиду неблагополучной ситуации проведение подлинно праздничной программы не представляется возможным”. Руководство правого движения “Хинду Махасабха” (“Всеиндийская ассамблея”), которое яро противилось разделу субконтинента, сочло, что “тут нечему радоваться, 15 августа нечего отмечать”. Своим участникам они предлагали в борьбе вернуть единство “изувеченной родине”.

Планирование торжеств по поводу независимости Пакистана приостановилось из-за деталей протокола: гордец Джинна хотел оказаться выше вице-короля по старшинству, хотя технически его доминион становился независимым только в полночь. У него ничего не вышло.

И это было не последнее разочарование, уготованное мусульманскому лидеру. Одна из лошадей, приученных к той самой карете, которую он выиграл в “орла и решку”, охромела; для торжественного проезда по улицам Карачи пришлось удовольствоваться предложенным вице-королем открытым “роллс-ройсом”. Джинна лично составил расписание церемоний,