Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

из дверей бального зала и образовали на лужайке живой коридор, ведущий вниз, к спящей столице. Их пакистанские товарищи спускались по одному, и индийские офицеры в последний раз, молча поднимали в их честь бокалы.

Они действительно еще встретятся, как и было обещано, но гораздо скорее и при гораздо более трагических обстоятельствах, чем кто-либо из них мог вообразить в тот вечер. И произойдет это не в лахорском поло-клубе, а на полях сражений в Кашмире. Винтовки серебряных сипаев с кубка, который бригадир Ага Раза получил на прощание, будут нацелены не на общего врага, а друг на друга.

Глава 11

Пока весь мир спал

Калькутта, 13 августа 1947

За тридцать шесть часов до назначенной даты объявления независимости Махатма Ганди оставил позади мирные кокосовые рощи Содепура и отправился на поиски чуда. Путь лежал недалекий – всего десять миль, но с тем же успехом это могло быть в нескольких световых годах от ашрама, ведь его ждал настоящий ад на земле, гибельные трущобы киплинговского Города Страшной Ночи[129] – Калькутты. Там, среди горестей и мерзостей столицы кровожадности, сладкоголосый архангел ненасилия намеревался совершить подвиг, непосильный для всей королевской рати. Творец индийской независимости намеревался вновь жертвовать ради соотечественников жизнью – на сей раз чтобы спасти их не от британского произвола, а от отравляющей сердца ненависти.

Насколько жадной до крови была Калькутта, видно было даже по местным легендам и божествам, которым здесь поклонялись: небесной покровительницей города считалась разрушительница Кали, великанша-людоедка; изображать ее было принято в окружении змей и человеческих черепов[130].

Каждый день тысячи обитателей Калькутты склонялись перед ее алтарями. Когда-то ей втайне приносили в жертву младенцев, теперь жрецы ограничивались животными, но по-прежнему обмазывались их кровью.

В августе 1947 года казалось, что город процветает: ухоженные зеленые просторы Майдана, георгианские особняки, конторы крупных торговых компаний вдоль Чоуринги-роуд. Но то был лишь тонкий слой, фальш-фасад, декорации, как в кино. За ними на многие мили простиралась гигантская клоака, где люди сбивались теснее, чем где-либо еще на планете: 400 тысяч попрошаек и нетрудоспособных инвалидов и 40 тысяч прокаженных обитали в зловонных, смердящих трущобах. Вместо дорог тут были тесные замусоренные проулки; сточные канавы по краям регулярно переполнялись отбросами, мочой и фекалиями, среди которых кишели крысы и тараканы, роились мухи и зудящие комары. Воду здесь черпали непосредственно из реки Хугли, и нередко она оказывалась отравлена трупным ядом от разложившихся утопленников. Раз в неделю местность прочесывали безжалостные заминдары, собиравшие арендную плату за каждый уголок преисподней.

Пока Индия готовилась получить независимость, в Калькутте три миллиона человек голодали – им доставалось в день меньше калорий, чем узникам гитлеровских концлагерей.

В этих трущобах махровым цветом цвели зверства всех видов и мастей. В Калькутте могли прикончить за горсть риса. После чудовищной резни Дня прямого действия в августе 1946-го религиозные и расовые фанатики – и индусы, и мусульмане – вывели насилие на новый уровень. Ни одного дня не проходило без убийств на почве ненависти. Всюду рыскали организованные бандиты-гунды, вооруженные дубинками, ножами, пистолетами и жуткими стальными вилами, известными как “тигриные когти”: ими выкалывали глаза противникам. Соседи подозревали и боялись друг друга. И пока вся Индия готовилась праздновать долгожданную свободу, здесь готовились топить беспредельные несчастья в крови, круша противников и их дома почем зря.

Около трех часов дня 13 августа человек, который неведомым способом должен был это остановить, добрался до места в довоенном драндулете “шевроле”. Машина медленно продвигалась по Белегхата-роуд, где теснились лачуги с жестяными листами вместо крыш, к низкой каменной стене под номером 151. Там, посреди участка земли, которую муссоны превратили в чавкающую грязь, возвышалась руина, достойная декораций к пьесе Теннесси Уильямса.

Просторные террасы, дорические колонны и резные балюстрады Хайдари-хауса знавали лучшие времена: то была тропическая версия палладианской утопии, перенесенная в непривычные широты каким-то британским коммерсантом. Нынешний владелец, зажиточный мусульманин, давно уступил права собственности крысам и тараканам, и они безраздельно хозяйничали в загаженных коридорах. Теперь засохшие экскременты вымели и засыпали хлоркой, а главное – починили туалет, невероятную редкость по калькуттским меркам: он-то и привлек сюда Махатму. Наконец все было готово к приему Ганди и его учеников; оставалось только отыскать путь к спасению среди вони, грязи и слякоти.

Люди, ради которых им предстояло совершить чудо, уже собрались: у входа в дом поджидала возбужденная толпа в жилетках и набедренных повязках-дхоти.

Все митингующие были индусы; у многих зарезали родню прямо на глазах, у других бесчинствующие мусульмане в День прямого действия надругались над женами и дочерьми. При виде машины они стали выкрикивать имя Мохандаса Ганди, но впервые за три десятилетия они не славили его, а проклинали.

Лица их были искажены яростью и ненавистью, они орали: “Отправляйся спасать индусов в Ноакхали!”, “Спасай индусов, а не мусульман!”, “Предатель!” Когда машина остановилась, они камнями и бутылками забросали человека, которого полмира почитало за святого.

Дверца “шевроле” медленно отворилась и наружу выбралась знакомая сутулая фигура: очки сползают на нос, левая рука сжимает покрывало, правая поднята в призыве к миру. Семидесятисемилетний старик в одиночку шел под градом камней.

Он не стал отвечать на оскорбления:

– Вы хотите причинить мне зло. Поэтому я пришел к вам.

Тут протестующие замерли. Тонкий голос, говоривший об Индии с королями и вице-королями, теперь обращался к ним и взывал к их разуму.

– Я явился, чтобы спасать всех – и индусов, и мусульман. И я собираюсь просить вас о защите. Бейте меня, если хотите, мой путь все равно уже подходит к концу, дальше идти особо некуда. Но если вы снова начнете свои безумства, я не желаю становиться этому живым свидетелем.

Индусам в Ноакхали он помогает как раз тем, что находится на Белегхата-роуд, объяснял Ганди. Предводители мусульман, на которых лежит вина за убийство стольких людей в Ноакхали, поклялись ему, что ни один индус 15 августа не пострадает. Если они нарушат свое слово, он, Ганди, объявит смертельную голодовку.

Заручившись таким обещанием, он смог отправиться в Калькутту. Взвалив на мусульманских зачинщиков резни в Ноакхали моральную ответственность за жизнь и здоровье соседей-индусов, он точно так же собирался убедить индусов в Калькутте – начиная с разъяренной оравы встречающих – взять под свое крыло соседей-мусульман. Подразумевалось, что если его мольба останется без ответа и начнется резня, первой жертвой падет он сам. Он был готов голодать до смерти, не только если мусульмане нарушат слово в Ноакхали, но и если индусы не