Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

В городах и селах, в лондонских трущобах и британских тюрьмах гений человеческих взаимосвязей использовал эти собрания, чтобы держать в узде учеников; отменялись они крайне редко. Он выступал на самые разные темы: о пищевой ценности неочищенного риса, об ужасах атомной бомбы, о важности регулярного опорожнения кишечника, о красоте и величии “Бхагавадгиты”, о пользе сексуального воздержания, о преступлениях империализма, о логическом обосновании ненасилия. Эти ежедневные послания передавались из уст в уста, транслировались по радио и перепечатывались в газетах; именно они стали цементным раствором, скрепившим движение воедино, Евангелием от Мохандаса Ганди.

И вот теперь во дворе полуразрушенной виллы, среди города, задыхающегося от страха, жары и ненависти, он готовился к последнему молитвенному собранию при британской власти. Целый день Ганди принимал делегации индусов и объяснял им, как именно он предполагает связать Калькутту соглашением о ненасилии – в надежде, что, если основные принципы доктрины повторять вновь и вновь, из Хайдари-хауса его тезисы распространятся по всему городу. Раз на первое собрание явилось почти десять тысяч человек, возможно, это вполне рабочая идея.

– Завтра мы вырвемся из пут британского владычества. Но, – тут в голосе его зазвучала печаль, – уже в полночь Индия окажется рассечена надвое. Завтра наступит день торжества, но он будет и днем горя.

Независимость, объяснял он своим слушателям, ляжет на плечи каждого тяжким бременем.

– Если Калькутта готова образумиться и вернуться к братскому добрососедству, возможно, спасется и вся Индия. Но если пламя межобщинной вражды вспыхнет вновь и охватит всю страну, новорожденной свободе уже не выжить.

Человек, который обеспечил Индии независимость, говорил, что не собирается праздновать ее наступление. Он предлагал своим последователям отметить День независимости “постом и молитвой о спасении всей страны”, а еще – трудом за прялкой и ткацким станком, потому что лишь дорогое его сердцу деревянное колесо может научить, как спасти страну от катастрофы.

Когда он проезжал по улицам Карачи, ему вслед кричали “Зиндабад!” и “Ура!”, но рождение нации, обеспеченное, как Джинна потом будет хвастаться, “с помощью секретаря и пишущей машинки”, было встречено со странной прохладцей. По замечанию “Таймс”, церемонии “вызывали на удивление мало энтузиазма у публики” и сопровождались “всеобщей апатией”, как будто инстинктивное предчувствие грядущих бед притупило радость миллионов людей, которых Джинна привел в их землю обетованную.

Как ни странно, в Восточной Бенгалии, которой предстояло стать Восточным Пакистаном, а еще позже – превратиться в поля сражений войны за независимость Бангладеш, царило самое что ни на есть праздничное настроение. Будущий главный министр этого региона, Хаваджа Назимуддин, в полдень отчалил с индийской земли на крохотном пароходике, украшенном флажками Мусульманской лиги. Долгими часами суденышко пыхтело, пробиваясь по раздутым от прошедших муссонных дождей водам дельты Ганга вверх по течению, к будущей столице, Дакке.

Всякий раз, как пароходик с громким ревом подходил к какому-нибудь покосившемуся причалу в мутной дельте, навстречу ему с воплями “Пакистан зиндабад!” высыпала целая флотилия лодок, каноэ и корабликов.

“Все с горящими глазами распевали песни”, – записывал сын Назимуддина. В глаза бросалось отсутствие лишь одного важнейшего признака появления Пакистана на свет. Вдоль всего пути следования пароходика не встретилось ни одного пакистанского флага. И только в Дакке Назимуддин выяснил, в чем дело. Во всей Восточной Бенгалии ни одного флага было не найти.

В Лахоре, в сердце бурлящего Панджаба, в ужасе ждавшего известий о том, где все-таки пройдет не объявленная покамест граница, Билл Рич в своей тесной комнатушке заканчивал последние дела на посту последнего начальника британской полиции. Снаружи доносился ритмичный плеск воды: слуга поливал из ведра плетеные жалюзи кас-кас на окнах, спасавшие от чудовищной жары. Он сделал все, что мог, размышлял Рич с горечью. Он изо всех сил старался предотвратить хаос. Но всего, что он мог, оказалось недостаточно. Пленительную могольскую столицу захлестнула волна страха и ненависти. Для потомков он приложил к журналу приказов отчет о безобразиях, которым стал свидетелем, и вызвал своего мусульманского преемника.

Существовала специальная форма, подлежащая заполнению при передаче дел. Она состояла из двух строго одинаковых половинок. На своей половине Рич вывел “Мною передано” и расписался. Его преемник на своей стороне вывел “Мне вручено” и расписался. Рич отдал честь, за руку распрощался с теми офицерами, которые все еще болтались по коридорам, и в расстроенных чувствах покинул здание.

В тридцати пяти милях на восток, в Амритсаре, его коллега Ральф Дин днем 14 августа участвовал в аналогичном ритуале. Он извлек из сейфа секретный журнал, где перечислялись все информаторы, получавшие от амритсарской полиции невеликую сумму в 1000 рупий в месяц. Среди них был один из членов местного комитета Конгресса и один из тех, кто готовил амрит, сладкую облатку, у сикхов в Золотом храме, но Дин без тени сомнения передал весь список своему преемнику-сикху. “Ни один кадровый полицейский, каковы бы ни были его политические и религиозные убеждения, не способен намеренно слить информатора”.

В Карачи измученный Джинна провел остаток дня, рыская по комнатам огромного дома, который с полуночи должен был стать его официальной резиденцией. Ничто не укрывалось от его проницательного взора. Сверяясь с описью имущества, он к вящей досаде обнаружил, что куда-то запропастилось снаряжение для крокета. И тогда юный адъютант получил первый приказ: отыскать недостающие молотки и воротца и вернуть в резиденцию. Человек, который первым осмелился вслух заговорить о невероятной мечте – о появлении Пакистана, – провел 14 августа в одиночестве в своем кембриджском домике на Хамберстоун-роуд, 3. Для Рахмата Али никаких парадов на улицах Карачи не устраивали, благодарные толпы не выкрикивали его имя. Его мечту присвоил другой человек – тот самый, кто с такой легкостью отмел ее, когда Рахмат Али впервые обратился к нему за поддержкой. В день, когда его великий идеал претворялся в жизнь, Рахмат Али был погружен в сочинение нового трактата – на сей раз Джинна попал под огонь критики за то, что согласился на раздел Панджаба. Напрасный труд! Благодарный народ выделит миллион долларов на мемориал Мухаммаду Али Джинне в Лахоре, но человек, чьи идеи послужили отцу нации вдохновением, будет похоронен в Ньюмаркете, в безымянной могиле.

Нью-Дели, 14 августа 1947

Они выехали на закате. Перед их машиной, будто несуразный журавль, вышагивал музыкант с индийской флейтой-нагасварамом, указывая путь по людным улицам Нью-Дели. Каждые сто метров флейтист останавливался, садился на корточки и извлекал из своего инструмента странный, жутковатый звук, который, дрожа, растворялся в сумерках. Два святых праведника в машине сидели, глядя прямо перед собой с небесным безразличием к