Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

В этом и заключалась вся суть стратегии ненасилия: он заключал контракт между враждующими сторонами с собственной жизнью в качестве гарантии.

– Как могу я – индус по рождению, индус по делам моим, индус из индусов по образу жизни, быть врагом индусов? – вопрошал он своих обозленных соотечественников.

Доводы Ганди, его скромность и простота в конце концов смутили толпу. Пообещав продолжить разговор с делегацией от протестующих, Махатма со спутниками стал устраиваться на полусгнившей вилле.

Но передышка была недолгой: на горизонте появился главный объект ненависти, Сухраварди. Толпа снова взорвалась воплями и свистом, окружила дом, в окна полетели камни, одно стекло разбилось и осколки усыпали пол комнаты, где сидел Ганди. Дальше – больше, вскоре целых окон уже не осталось, а камни все стучали по гнилым стенам, будто огромных размеров град.

Ганди с невозмутимым видом уселся, скрестив ноги, на пол посреди дома и склонился над письмами, ждавшими ответа. Но на самом деле он переживал глубочайший кризис: душным августовским днем, всего за несколько часов до финальной точки долгого пути к свободе на него набросились индийцы – в первый раз с тех пор, как в январе 1915 года он спустился на берег в Бомбее. Для Ганди, для Индии, для всего мира стук камней по стене Хайдари-хауса и бесчинства лютующей толпы звучали как вступление хора в греческой трагедии.

Карачи, 13 августа 1947

– Заговор остается в силе, сэр.

При этих словах Луис Маунтбеттен заметно напрягся, на обычно бесстрастном лице промелькнула тревога. Он отвел говорящего в сторону, под крыло самолета, где их никто не мог подслушать.

Оперативник подтвердил все то, о чем Маунтбеттену докладывали в Дели. В открытый автомобиль, который провезет их с Джинной по улицам Карачи на следующий день, в четверг, 14 августа, будет брошена бомба, а возможно, и не одна. Несмотря на все приложенные усилия, никто так и не смог поймать ни одного из фанатиков, которых РСС внедрила в город ради покушения.

К досаде Маунтбеттена, на этом месте рядом с ним возникла жена: последние слова оперативника она прекрасно слышала.

– Я поеду с вами, – заявила леди Эдвина.

– Об этом не может быть и речи! – ответил ее муж. – Нет смысла взлетать на воздух сразу обоим!

Оперативник тем временем продолжал как ни в чем не бывало:

– Джинна настаивает на открытом автомобиле. Вы будете двигаться очень и очень медленно. Боюсь, что наши возможности чрезвычайно ограничены.

В угрозыске полагали, что остается только один способ избежать катастрофы:

– Уговорите Джинну отменить процессию!

Спустя восемнадцать часов после того, как разъяренная толпа закидала камнями величайшего индийского деятеля XX века, в 9 утра четверга, 14 августа, в 1800 милях от Белегхата-роуд, главный политический соперник Ганди готовился пожинать плоды своей долгой и упорной борьбы.

Мухаммад Али Джинна победил там, где скорбящий политик в полуразрушенном Хайдари-хаусе потерпел поражение. Вопреки Ганди, вопреки требованиям логики и разума, наконец, вопреки смертельной болезни, пожиравшей его легкие, Джинна рассек Индию надвое. Еще пара минут – и строгий зал заседаний в Карачи станет свидетелем рождения крупнейшего мусульманского государства в мире. Расходящиеся веером полукольца сидений заняли представители 45 миллионов человек, которых Джинна возглавил в их хиджре к независимости.

То было колоритное сборище: невозмутимые панджабцы в серых каракулевых шапках и наглухо застегнутых шервани, похожих на белоснежные подрясники; грозные пуштуны; вазиры, махсуды и афридии в лихо повязанных бежевых тюрбанах с золотой нитью, с усатыми обветренными лицами; темнокожие малорослые бенгальцы из краев, где Джинна никогда не бывал, которым он не имел оснований доверять; племенные вожди из Белуджистана; женщины из долины Инда в атласных бурках; женщины из Панджаба в златотканых туниках-камизах с широкими шароварами на завязках.

Рядом с Джинной восседал вице-король, из чьих рук Джинне пришлось вырывать свое государство. По торжественному случаю он блистал в белом морском мундире, увешанном дорогими его сердцу орденами – подходящее облачение для первой из многих за предстоящие 36 часов церемоний, которые положат конец британскому владычеству на субконтиненте. Он выглядел абсолютно невозмутимо – если не считать напряженной улыбки, – когда поднялся, чтобы передать новому доминиону наилучшие пожелания от его величества короля. Он искренне надеялся, что до такого никогда не дойдет, однако теперь торжественно провозглашал:

– Рождение Пакистана – историческое событие. История порой движется с бесконечной медлительностью ледника, а порой – мчится бурным потоком. Сегодня в этой части света наши объединенные усилия растопили лед, сдвинули преграды, и теперь нас несет полноводная река. Сейчас не время оборачиваться назад. Вперед, только вперед.

С этими словами Маунтбеттен искоса бросил взгляд на Джинну. Презрительное выражение лица, обтянутого сухой кожей, даже в этот судьбоносный момент выдавало не больше эмоций, чем древнеегипетская посмертная маска.

– Я хотел бы отдельно поблагодарить господина Джинну. Наше тесное личное общение вылилось во взаимное доверие и понимание и сулит добрые отношения в будущем.

Произнося все эти ритуальные формулировки, лорд Луис не мог не думать о том, что ради упрямца, которому они были адресованы, ему придется рисковать жизнью. Попытки убедить Джинну отменить процессию провалились с тем же треском, что и попытки убедить его отказаться от мечты о Пакистане. Отменить проезд по городу или промчаться по нему в закрытом автомобиле, с точки зрения Джинны, мог только трус. Он же никогда не унизит подобным поступком достоинство страны, служившей целью всей его жизни. Так что была не была – Маунтбеттену придется подставляться под бомбы в открытом лимузине заодно с человеком, который был ему неприятен, по случаю зарождения нации, которому он яростно противился.

– Настало время прощаться, – произнес он в заключение. – Желаю Пакистану процветания во веки веков, и пусть дружба связывает его с соседями и остальными нациями мира.

Настала очередь Джинны. В белоснежном шервани, застегнутом по самое исхудавшее горло, он выглядел будто папа римский во время аудиенции. Британия действительно по-дружески расстается с порабощенными народами, “и можно от души надеяться, что мы останемся друзьями”. Терпимость по отношению к чужой вере в исламе – традиция, насчитывающая без малого тринадцать веков, и Пакистан “не собирается от нее отступать”: есть основания полагать, что “ни соседи, ни прочие нации не упрекнут нас в недостаточном дружелюбии”.

Не успели слушатели опомниться, как речи уже подошли к концу. Два человека, антагонисты во многих отношениях, вместе вышли из массивных тиковых дверей зала заседаний. За ними уже поджидал открытый черный “роллс-ройс”, которому предстояло пронести их сквозь следующее испытание. “Эта штуковина даже выглядит как катафалк”, – подумал Маунтбеттен. На секунду его взгляд остановился на жене: