Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

которыми он собирался отметить рождение Пакистана. Началом должен был послужить торжественный банкет в его резиденции 13 августа, в четверг. Последовали неловкие обсуждения за кадром, но в конце концов один из адъютантов набрался храбрости напомнить будущему главе крупнейшей исламской нации, что четверг, 13 августа, приходится на последнюю неделю священного месяца Рамадана, когда правоверные магометане постятся от рассвета до заката.

* * *

Пока вице-король с главами двух новых доминионов утверждал мириад последних деталей, три с половиной столетия британской колониальной власти завершались под звон льда в тысячах бокалов, навеянные парами джина душещипательные разговоры и пустые клятвы, присущие прощальным коктейльным вечеринкам. В частных гостиных и клубах, за обедами, чаепитиями и ужинами по всему субконтиненту прощались с эпохой.

Английские коммерсанты – потомки тех самых людей, что изначально привели британцев в эти края – в основном оставались на своих местах. Но для 60 тысяч служащих – военных, чиновников, полицейских инспекторов, железнодорожных инженеров, лесников, телеграфистов – настало время возвращаться на остров, который они привыкли называть домом. Для многих это знаменовало собой резкую и болезненную перемену: практически в одночасье (и до срока) обитатели просторных государственных особняков с дюжинами слуг превращались в пенсионеров, едва сводящих концы с концами из-за инфляции, которым светили разве что хибарки в глуши. Большинство из них будет очень скучать по вольготной жизни, по клубам и играм, по слугам и охоте, особенно по контрасту со спартанской обстановкой социалистической Англии, куда они возвращались. Годами англичане в колонии шутили, что лучший вид на Индию – с кормы парохода, отплывающего из Бомбея домой. Но теперь многие из них осознали, что этот вид – самое печальное в их жизни зрелище.

Сборы в сотнях бунгало были в самом разгаре: кружевные салфетки, свадебные сервизы, тигровые шкуры и сопровождающие их истории, усатые портреты сгинувших дядюшек-кавалеристов, пробковые шлемы, депрессивная мебель темного дерева, приплывшая в контейнере из Лондона сорок лет назад, – все это паковалось и отправлялось в обратный путь.

Люди, чьей главной провинностью в Индии, по словам Черчилля, была излишняя отчужденность, уезжая, стали проявлять непривычную общительность. Как будто косвенно признавая новый порядок, который наступит после их отъезда, сари, сюртуки-шервани и вещи из хлопчатобумажного кхади мелькали среди деловых костюмов и дамских платьев в клубах и гостиных по всей Индии – там, где их прежде было не встретить. Эти сборища отличались поразительным дружелюбием. Удивительным образом колонизаторы покидали колонизованных полюбовно и уважительно.

Делийский базар в Старом городе, Чандни-Чоук, кишел отъезжающими чиновниками, которые меняли патефоны, холодильники и даже автомобили на персидские ковры, бивни, безделушки из слоновой кости, серебряные и золотые украшения и даже чучела диких зверей из джунглей, которых они не смогли подстрелить сами. Они оставляли по себе печальное наследие: надгробия и памятники будут брошены, как выражался Оскар Уайльд, “на кладбищах чужого края”, “под стенами Дели” и “там, где Ганг скользит без цели / Семью струями в океан”[120].

Пресловутые чужие края переставали иметь прямое отношение к Англии, но британские могилы оставались британской заботой – ведь “немыслимо оставить наших павших в чужих руках”, а потому уход за кладбищами препоручался британскому дипломатическому представительству[121]. Архиепископ Кентерберийский объявил по всей Англии сбор средств на их содержание[122].

Останки 950 мужчин, женщин и детей, зверски уничтоженных Нана Сахибом[123] в разгар восстания сипаев, решено было перенести из колодца в Канпуре, куда их скинули мятежники, в церковь Всех Святых. Надпись на могиле гласит: “Посвящается вечной памяти большого числа христиан, главным образом женщин и детей, которые на этом самом месте были зверски убиты повстанцами под руководством Наны Дхонду Панта из Битхура, а затем сброшены в колодец внизу, умирающие вместе с мертвыми”. 15 августа надпись прикрыли, чтобы не оскорблять чувства индийцев.

Прощание англичан с субконтинентом сопровождалось почти трогательными в своей британскости жестами. Не желая обрекать тренированных поло-пони на жалкое существование между оглоблями наемной двуколки-тонги, многие офицеры предпочитали прикончить своих лошадей выстрелом из служебного револьвера. Сотню гончих, которых держали при Кветтаском командно-штабном колледже, пустили в расход по приказу последнего британского начальника училища, полковника Джорджа Ноэля Смита, который не смог найти для собак подходящего нового пристанища[124]. Убивать этих “милейших товарищей по многим часам забав” оказалось “едва ли не самой трудной задачей за всю карьеру”, как вспоминал сам полковник. И даже вице-королевский штаб при всей своей загруженности нашел время обсудить судьбу национальной федерации собаководов в независимой Индии.

Маунтбеттен строго-настрого наказал оставить на месте все государственное имущество – суровые портреты Клайва, Гастингса и Уэлсли, массивные статуи его прабабки Виктории, печати, столовое серебро, знамена, мундиры и прочий имперский реквизит: пускай Индия с Пакистаном что хотят, то с ними и делают.

Как утверждал глава его секретариата барон Исмей, Британия надеялась, что Индия “будет с гордостью вспоминать о двух сотнях лет, которые нас связывали. Возможно, дополнительные напоминания покажутся излишними, но пусть решают сами”.

Несмотря на приказ вице-короля, далеко не все сокровища империи оказались брошены на произвол судьбы. Порой офицеры прикарманивали что-нибудь из полкового серебра, а в Бомбее пара младших таможенных инспекторов была вызвана к отбывающему начальнику, Виктору Мэтьюсу. “Пускай мы ликвидируем империю, но это сокровище индийцам не достанется”. Тут он показал на стоявший за столом железный сундук, ключ от которого всегда носил с собой.

Один из подчиненных, Джон Уорд Орр, робко приподнял крышку, гадая, что же там может скрываться: какая-то бесценная скульптура? Усыпанный каменьями Будда? Но внутри обнаружились аккуратные стопки книг. Он открыл первую попавшуюся и тут же понял, что за сокровище им досталось. Сундук представлял собой поразительный продукт бюрократического гения: в страну, где стены храмов были сплошь покрыты самыми откровенными эротическими изображениями, какие только выходили из-под человеческих рук, ревностные офицеры британской таможни не пропускали никаких скабрезностей, ни тени порнографии. Орр пролистал альбом под названием “39 поз любви”.

Его банальные рекомендации напоминали изощренные услады, которым предавались индуистские божества на рельефах комплекса Кхаджурахо, не более, чем вальс в исполнении грузной пожилой дамы походил на балетные па солисток дягилевской труппы.

Мэтьюс торжественно передал ключ от сундука старшему из двух своих адъютантов, Уильяму Уитчеру, и объявил, что теперь его сердце спокойно: он может покинуть Индию, зная, что величайшее сокровище таможни остается в британских руках[125].

Бомбей, август 1947

Он был, как всегда, один. В полной тишине Мухаммад Али Джинна дошел по залитому лучами рассветного солнца мусульманскому кладбищу в Бомбее до могилы, отмеченной простым камнем. Там он сделал