Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

В богатых районах, некогда самых космополитичных во всей Индии, мусульмане стали рисовать на воротах своих вилл зеленые полумесяцы, чтобы уберечься от воинственных толп единоверцев. На Лоуренс-роуд один коммерсант-парс, чьих единоверцев всеобщее помешательство не затронуло, оставил у себя на дверях надпись, вполне подходящую на роль эпитафии дружбе народов в Лахоре: “Мусульмане, сикхи и индуисты – братья, но, братья мои, этот дом принадлежит парсу”. Полиция, которая в Панджабе набиралась главным образом из мусульман, в происходящее практически не вмешивалась, и на борьбу с повсеместным насилием оказалась брошена горстка британских офицеров. “На чувствах нарастали мозоли, мы приучались стрелять и только потом задавать вопросы”, – вспоминал Патрик Фармер, которому за предыдущие 15 лет в Панджабе довелось спустить курок всего один раз.

Другой полицейский, Билл Рич, рассказывал, как он проезжал по базарным улицам, где не горело ни одного окна, но на горизонте мелькало зарево от далеких пожаров, а c темных крыш доносилась негромкая перекличка: “Берегись! – Берегись! – Берегись!” – будто вой шакалов в ночи.

Однажды во время операции по изъятию оружия в одном из самых убогих кварталов-махалля в Старом городе тот самый офицер, что предупредил о готовящемся убийстве Джинны, Джеральд Севидж, распахнул хлипкую дверь и с трудом разглядел на плетеном топчане-чарпое в углу темной, неосвещенной комнатушки старика, умирающего от оспы: тело иссохло, лица за нарывами и гноем было почти не различить, все кругом пропитано жуткой вонью, как от гнилой тряпки. Неожиданно столкнувшись с прежней вековечной бедой Индии, Севидж застонал и захлопнул дверь.

Преданные Индии, привыкшие гордиться своей службой, по-патерналистски уверенные, что только им под силу сохранять в Панджабе порядок, эти люди ожесточались и исполнялись горечи по мере того, как провинцию захлестывали все новые и новые волны насилия. Они винили свое начальство, сикхов, Лигу, но главное – горделивого адмирала в вице-королевском дворце и губительную спешку, с какой он старался ликвидировать британское правление в Индии.

Даже сама природа, казалось, вознамерилась расстроить их планы на последние часы в Панджабе, лишив всякой надежды на избавление. День за днем они, отчаиваясь, вглядывались в небеса в поисках хотя бы отдаленного намека на муссонные облака, но их не было и следа. Ливни могли бы загасить огонь, бушующий в городах Панджаба, и охладить пыл тех, кого жара доводила до исступления. В полиции всегда считалось, что муссон – лучшее орудие правопорядка, но над этим орудием они были не властны.

В Амритсаре дела обстояли еще хуже. В его базарах и закоулках убийства стали не менее обыденным делом, чем публичное справление нужды. У местных жителей из числа индусов появился изуверский прием: они подходили к ничего не подозревающему мусульманину и плескали ему в лицо азотной или серной кислотой. Поджигатели орудовали повсюду. В конце концов пришлось ввести в город войска и на двое суток объявить комендантский час – но даже такие суровые меры принесли лишь временное облегчение. Однажды, когда поджигатели особенно разошлись, начальник местной полиции Ральф Дин от безысходности прибег к мере, не предусмотренной в методичках по подавлению волнений среди населения. Он приказал полицейскому оркестру дать концерт на главной площади. В центре охваченного огнем города, с трудом заглушая инструментами треск пламени, они исполняли музыку Гилберта и Салливана, как будто умильные мелодии из “Возлюбленной матроса” способны были вернуть обезумевшим разум.

Маунтбеттен отрядил 5 тысяч спецназовцев для поддержания порядка в Панджабе после 15 августа. Их набирали из армейских частей – предпочтительно из гуркхов и иже с ними, то есть из полков, где в силу железной дисциплины или национальной принадлежности солдат можно было рассчитывать хотя бы на относительный иммунитет к межрелигиозным распрям. Командовать новым подразделением – Панджабской пограничной охраной – было поручено англичанину, точнее, валлийцу – генерал-майору Томасу Уинфорду Рису по прозвищу Пит, чьи эффективные действия во главе 19-й Индийской дивизии произвели благоприятное впечатление на вице-короля в Бирме. У него в распоряжении было в два раза больше людей, чем требовалось по предварительным расчетам губернатора. Однако когда разразилась настоящая буря, все эти войска смело, как прибрежные хижины во время цунами. Беда в том, что никто – ни Неру, ни Джинна, ни многомудрый губернатор Панджаба, ни сам вице-король – не предвидел масштабов катастрофы, и этот их провал вызовет недоумение историков и волну яростной критики в адрес последнего представителя Британской империи в Индии.

И Неру, и Джинна были людьми веротерпимыми и лишенными ханжеских предрассудков – но они ошибались, меряя всех по себе, и недооценивали степень возбуждения и ожесточения масс. Оба искренне верили, что раздел Индии успокоит страсти, а не плеснет масла в огонь. Они полагали, что все будут вести себя так же разумно, как и они сами. Увы, оба оказались трагически неправы. Однако, пребывая в эйфории по поводу грядущей независимости, они приняли желаемое за действительное и транслировали эту картину мира человеку, который в индийских реалиях был все-таки относительным новичком, – вице-королю.

Правда, в их случае недостаток прозорливости могли бы искупить хваленые британские спецслужбы или государственные органы, на которые колониальные власти опирались все предыдущее столетие. Но и они оказались неспособны предугадать развитие событий. В итоге Индия – настороженная, но не встревоженная по-настоящему – мчалась прямым ходом в бездну.

По иронии судьбы в индийской верхушке катастрофу предвидел только один человек – тот, кто так старался избежать раздела. Ганди настолько влился в народную жизнь, настолько привык разделять с людьми их повседневные беды и горести, что чуял умонастроения в стране с поразительной остротой. Последователи сравнивали его с пророком из древней индийской легенды, что холодной зимней ночью грелся у огня и вдруг начал дрожать от холода. “Выгляни на улицу, там где-то мерзнет бедняк”, – велел он ученику. Ученик сделал, как ему было сказано, и действительно увидел такого человека. Вот так же и Ганди ощущал малейшие движения индийской души.

Однажды, пока вице-король сколачивал в Панджабе пограничную охрану, на Ганди накинулась мусульманка – ее возмутило, что Махатма не поддерживает раздел страны:

– Если два брата живут в одном доме и хотят разделить хозяйство надвое, вы же не станете возражать?

– Ах, если бы, – откликнулся Ганди, – если бы мы могли разойтись как братья! Но мы не сможем. Это будет чудовищное кровопролитие. Мы разорвем друг друга в клочья в утробе матери.

Главным кошмаром Маунтбеттена был не Панджаб. Его пугала Калькутта. Отправлять туда армию было бессмысленно. Если волнения начнутся в ее зловонных, перенаселенных трущобах и переполненных базарах, никакие войска не справятся. Не говоря уже о том, что при создании пограничной