Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Пока лорд Луис усаживался в машину, сохраняя непроницаемое выражение лица, в голове у него помимо воли теснились жуткие картины, никак не связанные с предстоящей процессией. То были призраки августейших кортежей прошлого, сошедшие из генеалогических таблиц, которым Маунтбеттен отдавал свободное время. На одной из ветвей родового древа он твердой рукой вписал имя двоюродного деда, царя Александра II, с примечанием: “Скончался 13 марта 1881 года”. От Александра II после покушения остались только кровавые ошметки на петербургском снегу – в его открытый экипаж бросили бомбу. Среди родственников с той стороны числился и еще один дядюшка, великий князь Сергей Александрович: его анархисты аналогичным способом подорвали в 1905-м. К другой ветви относилась двоюродная сестра Эна, которая вышла замуж за испанского короля Альфонса XIII. Шелк ее свадебного платья оказался забрызган кровью и мозгами кучера, павшего жертвой бомбиста; все эти фамильные ужасы, казалось, теснились в “роллс-ройсе” бок о бок с вице-королем.

Машина тронулась, их с Джинной взгляды встретились. Они не проронили ни слова. Джинна и всегда-то был взвинчен до предела, но теперь исходившее от него напряжение было почти осязаемым. Пока они выезжали за ворота, вслед им гремел положенный вице-королю оглушительный салют из 31 пушки. Вдоль улиц Карачи собралась внушительная толпа ликующих, торжествующих пакистанцев. По всему маршруту была выставлена военная охрана, но солдаты занимали позиции спиной к толпе, от бомбиста они не спасут.

Луису Маунтбеттену позднее казалось, что эта получасовая поездка продолжалась едва ли не сутки. Они двигались фактически со скоростью пешехода; вдоль каждой улицы люди стояли, порой по шестеро в ряду, свисали с фонарей и телефонных столбов, высовывались из окон, вскарабкивались на крыши. Не подозревая о драме, которую переживают пассажиры “роллс-ройса”, они от души, во все горло скандировали свои “зиндабады” – в честь Пакистана, Джинны, Маунтбеттена.

Не в силах что-либо изменить, они продвигались по коридору из лиц, будто их прогоняли сквозь строй, зная, что в любую секунду у ног может приземлиться граната. Каким-то образом нужно было реагировать на накал страстей в празднично настроенной толпе, так что приходилось разыгрывать гротескное представление. Маунтбеттен никогда не забудет, как он механически поднимал, опускал и снова поднимал руку в салюте, растягивал губы в улыбке и все это время напряженно вглядывался в сборище людей в поисках злобного лица, испуганных глаз – любого признака, который указал бы, в какой точке это случится.

В такую ситуацию он попадал в Индии не впервые. Во время визита принца Уэльского спецслужбы тоже раскрыли заговор: тогда террористы собирались кинуть бомбу в автомобиль наследника престола в Бхаратпуре. Покушение было назначено на 8 декабря 1921 года. В итоге в передней машине августейшей процессии ехал не принц, а замаскированный под него юный Маунтбеттен.

Об этом малоприятном опыте он тоже вспоминал, скользя глазами по морю мелькающих лиц. “Который? Тот, кому я сейчас машу? Или тот, что с ним рядом?” Он не переставал задаваться этим вопросом, хотя понимал, что все без толку. Вспоминал, как однажды военный секретарь губернатора Бенгалии поймал гранату и отбросил ее в сторону – но сам он, увы, не справлялся даже с крикетным мячом. Вторая навязчивая мысль была про жену: удалось ли ей подговорить водителя? Он не решался оторвать глаза от толпы и обернуться даже на секунду: его глаза беспрерывно сканировали горизонт над головами, пытаясь запеленговать отблеск металла, летящего в сторону машины.

Кортеж уже просматривался с балкона отеля на Виктория-роуд. Стоявший там молодой человек крепко сжал в кармане свой кольт 45 калибра; рука его покрылась потом. Не отрывая взгляда от радостно машущих соседей напротив, он медленно снял оружие с предохранителя. Когда машина Маунтбеттена достаточно приблизилась, Джеральд Сэвидж – тот самый молодой панджабский оперативник, известивший Дели о заговоре, – “стал молиться”. Вообще-то у него даже не было права на ношение оружия – сутки назад он уволился из панджабской полиции и уже был на пути домой в Англию.

Маунтбеттен с Джинной по-прежнему сидели в машине, старательно улыбаясь и приветствуя собравшихся. Они были настолько поглощены мыслями о грозившей им опасности, что не проронили ни слова с тех пор, как уселись в “роллс-ройс”. Тщеславие, которое критики считали самым серьезным недостатком Маунтбеттена, сейчас, когда напряжение нарастало ежесекундно, играло ему на руку. “Эти люди любят меня, я ведь дал им независимость”, – повторял он про себя. Трудно было поверить, что в собравшейся толпе кто-то желает ему смерти. Возможно, его присутствие спасет Джинну: “Они не станут убивать его, если поймут, что тогда придется убить и меня”.

Сэвидж на своем балконе перестал дышать: машина проезжала прямо под ним. Он держал руку на спусковом крючке до тех пор, пока “роллс-ройс” не оказался вне пределов досягаемости – теперь он уже ничем не смог бы помочь. Сэвидж вернулся в номер и плеснул себе щедрую порцию виски.

Внезапно все “ура” и “зиндабады” впереди процессии смолкли. Индусский район, подумал Маунтбеттен, здесь-то все и случится. Пять мучительных минут кортеж полз по главной торговой улице Карачи, Элфинстон-роуд, где его встречало оглушительное молчание. Здесь почти все лавки принадлежали индусам, и событие, которое с таким пылом и размахом отмечали соседи, их только пугало.

Но ничего не произошло. Внезапно перед ними выросли ворота губернаторской резиденции – и это было не менее радостное зрелище, чем портовый маяк после бури. Самая жуткая поездка в жизни лорда Луиса подошла к концу.

Когда автомобиль затормозил, впервые за всю непростую и неровную историю их знакомства Джинна немного выдохнул. Ледяная маска растаяла и сменилась обаятельной улыбкой. Костлявыми руками он схватил вице-короля за колено и прошептал:

– Слава Аллаху! Я довез вас живым![131]

Маунтбеттен распрямился, не веря своим ушам: “Вот это да! Поразительное нахальство!” – подумал он про себя, а вслух произнес:

– Вы меня довезли живым? Господи, да это я вас довез!

Калькутта, 14 августа 1947

Он, как обычно, был готов вовремя. Ровно в 5 часов вечера 14 августа хрупкая фигура Ганди вырисовалась в дверном проеме Хайдари-хауса. Слегка ссутулившись, обнимая девушек-“подпорок” за плечи, он просеменил мимо толпы людей, ожидавших его появления во дворе.

Ритуал, ради которого он так торопился, соблюдался незыблемо и неукоснительно, как и все прочие события рассчитанного по минутам дня Махатмы. Ленин готовил свою революцию на тайных сходках конспиративных ячеек, фашисты – на грандиозных нюрнбергских митингах, а Ганди, под стать духу своего учения, отмечал шаги Индии