Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

окружающему миру. То были саньясины, достигшие наивысшей степени просветления, доступной брахману: согласно индуистским верованиям, познавшим ее за одну жизнь даруется больше духовных благословений, чем обычный человек может надеяться получить за десять миллионов реинкарнаций.

Обнаженные торсы, вымазанные пеплом лица и колтуны нестриженых черных волос, рассыпанных по плечам, выдавали в них представителей Древней Индии, Индии иных времен. При каждом было по три предмета, которыми разрешалось владеть саньясину, раз и навсегда отрекшемуся от мирских благ: бамбуковый посох длиной в семь колен, калабас с водой и антилопья шкура[132]. Всякий раз, когда в окна старого “форда”, в котором вез их таксист, заглядывала фигура в сари, они отводили глаза: правила требовали, чтобы они не только избегали женщин, но даже и не смотрели на них. Каждое утро они должны были покрывать себя пеплом в знак бренности человеческого тела, жить на подаяние, питаться раз в день и ни в коем случае не сидя, а также регулярно поглощать панчагавью – смесь из пяти главных даров коровы: молока, йогурта, гхи, мочи и навоза.

Один из двоих держал на коленях массивный серебряный поднос с аккуратно сложенной белой с золотом шелковой ризой – божественным нарядом, питамбарой. У второго был пятифутовый скипетр, фляжка священной воды из реки Кавери, мешочек со священным пеплом и мешочек вареного риса, который дали им на заре в храме танцующего бога Натараджи в Мадрасе.

Так процессия двигалась по улицам столицы, пока не добралась до простого бунгало № 17 по Йорк-роуд. На его ступенях делегаты от Индии тайн и суеверий встретились с пророком новой Индии, страны науки и социализма. Некогда святые старцы вручали символы власти древним царям – и вот теперь саньясины явились на Йорк-роуд, чтобы преподнести старинные атрибуты человеку, которому предстояло возглавить новую индийскую нацию[133].

Они оросили Джавахарлала Неру святой водой, посыпали ему лоб священным пеплом, возложили ему на руки скипетр и облачили его в божественный наряд. Для Неру, содрогавшегося при любом упоминании религии, ритуал был не просто утомителен – в нем заключалось все, что он презирал в своей стране. Однако он вытерпел его с почти радостным смирением: как будто гордый рационалист осознал, что титанический труд, который ему предстоит, требует любой доступной поддержки – пусть даже и такой, какую он привык с презрением отметать.

В военных и флотских гарнизонах, официальных резиденциях и государственных учреждениях, в калькуттском Форт-Уильяме, где Клайв положил начало всей истории, и в мадрасском форте Сент-Джордж, в вице-королевском летнем дворце в Шимле, в Кашмире, Нагаленде, Сиккиме и джунглях Ассама тысячи британских флагов в последний раз спускались с флагштоков. Впрочем, они не изгонялись навсегда с индийского горизонта, где почти три столетия знаменовали собой колониальное владычество. Маунтбеттен четко дал понять, что официального спуска британского флага не будет, а Неру согласился, что, раз это оскорбляет чувства, такой церемонии проводить не следует.

Поэтому флаги просто приспустили на закате 14 августа, а на заре 15 августа подняли вместо них индийские; британские же знамена тихо и беззвучно ушли в историю.

На вершине Хайберского перевала капитан Кеннет Данс из Хайберских стрелков, единственный оставшийся на этой легендарной высоте англичанин, прислушивался к пронзительному бою колокола в вечерней тишине. Прозвонило семь. Гарнизонные колокола имелись в каждом индийском полку, ведь до 1939 года мало кто из сипаев мог позволить себе часы, а определять по ним время не умел почти никто. Когда замер последний отзвук последнего удара, Данс забрался в караульное помещение на крыше форта Ланди-Котал. Горнист с серебряным горном уже готовился проиграть ретираду. Под их ногами расстилалась дорога, которая вилась от внушительных стен форта вниз к Джамруду: отсюда завоеватели вторгались на индийские равнины на протяжении пятидесяти веков. Каждый поворот этой дороги, каждый охристый утес хранил память о славных боях армии, где служил Данс; на каждом шагу кто-то из его соотечественников пал, сражаясь за этот самый перевал.

Горнист замер и поднял свой инструмент. Данс почувствовал горечь: кончалась эпоха, англичане навеки покидали Хайберский перевал, и в знак этого он опустил флаг под печальные звуки горна. Оставалось только снять знамя с фала и аккуратно сложить, дабы “благополучно вернуть в Англию, откуда оно прибыло”. На прощание он оставил в дар полку латунную рынду, которую нашел в Бомбее у продавца такелажа на замену историческому колоколу. На ней было выгравировано: “Дар капитана Кеннета Данса Хайберским стрелкам. 14 августа 1947”.

В сотнях миль к востоку состоялась другая церемония. Действие происходило на башне Британской резиденции в Лакхнау – в единственном месте империи, где флаг никогда не опускался. На ее стенах все еще сохранялись следы пуль; там вообще ничего не изменилось с того дня в 1857 году, когда последняя тысяча защитников резиденции вышла навстречу армейской колонне, явившейся на прорыв 87-дневной блокады. Башня в Лакхнау считалась в империи святыней, символом британской доблести, способности сносить невзгоды – или, как уверяли циники, британской гордыни, как раз и ставшей первопричиной всех бед.

В 10 часов вечера 14 августа комендант башни, прапорщик Дж. Р. Айрленд, в первый и последний раз опустил “Юнион Джека”. Настал черед группы саперов: они заняли позиции на крыше башни, где “всегда над нами развивалось знамя Англии”[134]. Один из них снес пустой металлический флагшток с пьедестала, другой расколол пьедестал, который крепился к кирпичам башни, и заделал дыру цементом. Здесь не будет развеваться флаг никакой другой нации.

На Йорк-роуд Джавахарлал Неру только закончил смывать с лица пепел саньясинов и уселся ужинать, когда в кабинете у него зазвонил телефон. Дочь Индира[135] и присутствовавшая за ужином Падмая Найду[136] слышали, как он пытается прорваться сквозь помехи на линии.

Когда Неру вернулся за стол, обе женщины ахнули: на нем не было лица, он сжимал голову руками и не мог произнести ни слова – и лишь спустя долгое время сумел встряхнуться и поднять глаза. В них стояли слезы. Звонили из Лахора: в индусских и сикхских кварталах Старого города перерезали водопровод. Люди изнывали от чудовищной летней жары, но если кто-то из женщин или детей выбирался за пределы своей общины, чтобы попросить ведро воды у соседей, с ними немедленно расправлялись банды мусульман. Во многих местах города уже начались пожары.

Сокрушенный Неру едва мог говорить: “Как же мне сегодня выступать? Как притвориться, что сердце переполнено радостью свободы, когда я знаю, что наш прекрасный Лахор в огне?”

Картину, которая стояла перед глазами у Джавахарлала Неру, воочию наблюдал двадцатилетний Роберт Эткинс, британский