Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

впредь. Тем временем беженцы из Панджаба, индусы и сикхи, распиханные по обустроенным наспех лагерям на окраинах, грозили поджечь мусульманские кварталы вместо фейерверков, чтобы отметить независимость как следует.

В. П. Менон – тот самый блестящий государственный деятель, что переписал соглашение о разделе Индии и убедил большинство князей войти в ее состав, – встретил полночь дома со своей дочерью-подростком. Когда до них донеслись трубные звуки раковины и счастливые голоса, девочка подпрыгнула с радостным воплем. Отец оставался в своем кресле, и никакого ликования не было на его лице. “Весь ужас только начинается”, – вздохнул он.

Впрочем, для миллионов жителей субконтинента с полуночи 14 апреля начался праздник длиной в сутки. В форте Ланди-Котал на Хайберском перевале горела дюжина костров, а на них жарились целые бараньи туши. Офицеры и солдаты Хайберского стрелкового полка братались на пиру с пуштунами, против которых столько лет воевали. Командир полка поднес своему адъютанту и почетному гостю, капитану Кеннету Дансу, главное лакомство – баранью печенку, завернутую в сочащиеся жиром кишки. В полночь пуштуны похватали винтовки и начали палить в ночное небо с воплями: “Хайбер наш! Хайбер наш!”

В Канпуре, где все еще свежа была память о чудовищной резне времен восстания сипаев, англичане с индийцами обнимались на улицах. В Ахмадабаде – текстильной столице, где Ганди основал свой первый ашрам, – молодой школьный учитель, получивший в 1942 году тюремный срок за попытку вывесить индийский флаг, торжественно поднял зелено-бело-шафранное знамя над зданием муниципалитета.

В Лакхнау на торжественную церемонию поднятия флага в резиденции позвали множество гостей. На их приглашениях значилось: “Форма одежды: национальная. Приветствуется дхоти”. Раджешвар Даял, отдавший четырнадцать лет жизни Индийской гражданской службе, был озадачен: у него отродясь не водилось дхоти. При англичанах такой парадный случай явно потребовал бы фрака. Да и сам прием сильно отличался от церемонных британских раутов: как только открылись ворота, длинный стол, ломившийся от сладостей, исчез под напором публики в сари и отставших от родителей детей. Глядя, как индийский флаг ползет вверх по флагштоку, Даял задумался: а ведь за четырнадцать лет, проведенных на Индийской гражданской службе, он не обзавелся ни единым другом-англичанином. У него были только коллеги, что, пожалуй, многое говорит о том, как англичане управляли его родной страной.

В Мадрасе, Бангалоре, Патне – в тысячах городов, городков и деревень – люди в полночь приходили в храмы, чтобы усыпать статуи богов розовыми лепестками, умоляя высшие силы благословить новое государство. Лучший кондитер Варанаси заработал немалую сумму на “тортах независимости” в цветах национального флага, с апельсиново-молочно-фисташковой глазурью.

Но пышнее и громче всего Ночь независимости отмечалась в порту Бомбея. Там, на мостовых, в прошлом щедро политых кровью в процессе разгона демонстраций, в городе, неразрывно связанном с борьбой за независимость, чьи улицы повидали столько маршей, харталов и забастовок, все просто с ума посходили от радости. От помпезных особняков на Марина-драйв до трущоб фабричного Пареля, от вилл Малабарского холма до бурлящего Чор-базара, Воровского рынка, Бомбей был весь залит светом. “Полночь превратилась в полдень. То был новый Дивали, новый Ид, Новый год; все гуляния страны праздников слились воедино в празднике независимости”, – писала местная газета.

Менее радостной атмосферой отличались ужины и банкеты в других частях Индии – в бывших независимых княжествах. Дни махарадж были сочтены, и для многих из них, так и не смирившихся с утратой былых почестей и всего окружавшего их сызмальства великолепия, 15 августа стало днем траура. В своем ярко освещенном банкетном зале низам Хайдарабадский давал прощальный банкет британским администраторам, которым предстояло уйти в прошлое вместе с ним. Бесчисленные отпрыски низама были невероятно оживлены, а дамы явились в самых нарядных платьях, однако в целом вечер был мрачен, как поминки. Под конец – незадолго до полуночи – старый сквалыга, одетый в рваные линялые брюки, встал, чтобы произнести последний тост за короля-императора. Его гость-англичанин, Джон Пейтон, вгляделся в трагическое лицо низама. “Как обидно, – подумал он. – Двести лет истории заканчиваются одним жалким жестом”.

Для многих в Индии ночь, о которой они вместе с остальными соотечественниками столько мечтали, обернулась сущим кошмаром. У подполковника Дж. Т. Сатаравалы, парса из Пограничной охраны, она всегда будет ассоциироваться с самым жутким зрелищем, какое встретилось этому закаленному солдату за долгие годы службы: то были зверски изувеченные тела семьи индусов в горящем доме посреди Кветты, в Белуджистане. Бок о бок с ними, точно так же изувеченные, лежали тела их соседей-мусульман, отважно предложивших индусам кров. Сушила Наяр – врач, командированная Ганди на запад Панджаба, в лагерь для беженцев, всю свою жизнь боролась, приближая полуночные события 14 августа, но теперь не испытывала никакой радости, никакого чувства выполненного долга, а только переживала за тысячи своих подопечных: они непрерывно вслушивались в окружающую ночь, опасаясь, что из темноты на расправу нагрянут полчища мусульман.

Лахор, который должен был стать средоточием веселья, превратился в выжженную землю. Капитан Роберт Эткинс из гуркхского полка, доставивший своих людей в город к закату, обнаружил, что его предполагаемый лагерь осажден перепуганными индусами. Похватав детей, матрасы и в лучшем случае пару чемоданов, они примчались сюда, чтобы умолять англичан о защите. В Старом городе оставалось еще сто тысяч индусов и сикхов – без воды, в окружении горящих домов и рыскающих шаек мусульман, готовых наброситься на любого, кто высунет нос из своего квартала. Одна такая шайка подожгла самую знаменитую в городе гурдвару у ворот Шаха Алама, а потом радостно улюлюкала, когда оттуда донеслись вопли несчастных сикхов, горевших заживо.

А вот Калькутта, где ожидалась вспышка насилия, переживала поразительные метаморфозы. Все началось с робкой, неуверенной смешанной процессии, которая незадолго до заката заявилась к штаб-квартире Ганди в Хайдари-хаусе. После этого атмосфера в городе стала менее накаленной. В страшных дебрях вокруг Наркельданга-роуд и центрального вокзала головорезы из индусских и мусульманских банд зачехлили свои кинжалы, чтобы развесить индийские флаги на балконах и фонарных столбах. Шейхи распахнули двери мечетей для почитателей Кали, а те пригласили мусульман в свои храмы, чтобы они могли созерцать фантасмагорический лик богини-разрушительницы.

Люди, которые еще сутки назад готовились резать друг другу глотки, теперь пожимали руки, встречаясь на улице. Дети и женщины раздавали бывшим врагам сладости – так поступали и среди индусов, и среди мусульман. Бенгальскому автору Кумару Босу атмосфера в Калькутте напомнила рождественский эпизод из романа Ремарка “На Западном фронте без перемен”, когда немцы и французы вылезли из окопов и ненадолго забыли о том, что они враги.

Пока вся Индия праздновала, во дворце, служившем средоточием британской колониальной