Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

В полутьме храма пандит Шанкар с чашей воды из Ганга и фиалом сандаловой пасты прошествовал вглубь – туда, где виднелся обрубок гранита: самая драгоценная реликвия Варанаси. Предки Шанкара спрятали ее от захватчиков при императоре Аурангзебе и тем заслужили для потомков право считаться ее хранителями во веки веков. Тем естественнее для него было тем утром склониться перед святыней, почтительно благодаря богов за рождение новой Индии у подножья свидетеля древнейших форм культа.

То был лингам – каменный фаллос, изображение детородного органа бога Шивы, знак силы и вечного возрождения природы. Центром культа лингама как раз и был Варанаси. Фаллосы встречались тут повсюду – на каждом храме, на каждом прибрежном гхате. При первом же проблеске солнца тысячи верующих последовали за Шанкаром, в благодарность за возрождение древней нации любовно обмазывая каменные обрубки сандаловой пастой, поливая их водой из Ганга, облепляя свежим навозом, обвешивая гирляндами бархатцев, осыпая розовыми лепестками и горькими листьями билвы, бенгальской айвы, любимого дерева Шивы[144].

Цвета зари уже окрашивали город, когда по ступеням Маникарника-гхата, самого почитаемого во всем Варанаси, потек ручеек неприкасаемых, согнувшихся под тяжестью вязанок дров и хвороста. Спустя пару минут наверху лестницы показалась процессия: четверо с бамбуковыми носилками, впереди – пятый с гонгом; едва прикасаясь колотушкой к инструменту, он монотонно повторял “Рам есть истина!”, напоминая окружающим, что в один прекрасный день и их ждет тот же конец, что и спеленутую фигуру на носилках.

Веками считалось, что умереть в Варанаси для благочестивого индуса – высшее благословение, на какое только можно надеяться. Если отдать богам душу в радиусе 36 миль от города, она окажется освобождена от бесконечного круговорота перерождений и навеки присоединится к просветленным в раю, где будет обретаться бок о бок с Брахмой. Так что в Варанаси пилигримы стекались не ради жизни, а ради смерти.

Носильщики доставили первого из претендентов на местную благодать к кромке берега, чтобы в последний раз погрузить его в воды Ганга. Один из них разжал покойнику челюсти и прыснул в рот священной водой. Затем тело перенесли на костер. Неприкасаемые, приставленные к гхату, разложили сандаловые поленья и полили их гхи – очищенным маслом. Старший сын покойного с обритой головой, проделав положенные ритуальные омовения, обошел пять раз вокруг костра, а затем послушник из ближайшего храма слоноголового бога Ганеши вложил ему в руки факел, зажженный от вечного храмового огня. Юноша поднес факел к пирамиде дров, и она сразу вспыхнула.

Скорбящие расселись вокруг костра на корточки; столб жирного черного дыма поднялся к небесам. Вдруг раздался негромкий, едва слышный за треском пламени хлопок – то раскололся череп умершего, его душа покинула тело. Скорбящие затянули благодарственную молитву. Утром 15 августа 1947 года, когда Индия освобождалась от колониальных пут, в Варанаси, как всегда, происходило освобождение умерших от пут жизни.

Первый робкий огонек свечи появился в окне дома на Белегхата-роуд около двух часов ночи – за час до того, как Ганди привык вставать. Великий день, когда его народ наконец ощутит вкус свободы, должен был стать для Махатмы апофеозом, венчающим дело всей его жизни, триумфом движения, завоевавшего симпатии всего мира. Но нет. На сердце у него было нерадостно. У победы, на алтарь которой Ганди положил всю жизнь, оказался горький привкус пепла, а торжество омрачалось предчувствием грядущей катастрофы.

Как и в болотах Ноакхали семь месяцев назад, под неспокойный Новый год, кроткого поборника ненасилия в ту ночь терзали страшные сомнения, прежде всего в себе. “Я бреду на ощупь, – признавался он другу в письме накануне вечером. – Не повел ли я страну по неверному пути?”

Как всегда в минуты боли и сомнений, Ганди обратился к книге, которая неизменно выводила его на путь истинный – к Божественной песне, “Бхагавадгите”. Как часто эти строки утешали его, вызывали улыбку в самый темный час, когда, казалось, на горизонте не могло появиться ни одного, даже самого слабого лучика света!

Ганди, голый по пояс, устроился на своей лежанке и начал день траура – первый день индийской независимости – с “Гиты”. Тонким, пришептывающим голосом Махатма читал ученикам вслух первый из восемнадцати диалогов – отчаянную мольбу воина Арджуны, которая вполне соответствовала по духу окрыляющему, но драматичному моменту индийской истории.

“На поле Дхармы, на святом поле Куру, собравшиеся вместе горели жаждой сразиться; что же сделали мои люди и сыны Панду, о Санаджая?”[145]

Звук был древний, как само человечество: трение камня о камень. В селе Чаттарпур под Дели человек, спавший во дворе на плетеной лежанке-чарпое, продрал глаза. Он увидел ту же картину, что встречала каждую зарю его взрослой жизни: в янтарном свете примитивной лампадки (обрывка фитиля в блюдечке с камфорным маслом) согнулась над ручными жерновами его жена; лицо закрывала наброшенная на голову шаль, руки заняты перемалыванием зерна на день – очередной день крестьянской жизни.

Сам крестьянин, пятидесятидвухлетний Ранджит Лал из касты брахманов, наскоро пробормотал молитву Вишну, вышел за порог их глинобитной хижины, оставив позади жену, и присоединился к односельчанам, которые пробирались в предрассветных сумерках на близлежащее поле, служившее трем тысячам жителей Чаттарпура отхожим местом.

Тот факт, что иностранное владычество в это августовское утро подошло к концу, мало волновал крестьян, бредущих в потемках по своим делам. Ранджит Лал за всю жизнь ни разу не общался с представителями чуждой расы, правившей его страной. Как и все соседи, он видел англичанина ровно раз в году – когда окружной налоговый инспектор являлся проверять, сполна ли они вносят свою жалкую лепту в государственную казну. На языке угнетателей Лал мог сказать только одно: то, чем они сейчас занимались на поле, называлось “зов природы”.

За этой парой иностранных слов скрывались сложнейшие и подробнейшие предписания: как именно брахману следует справлять нужду, диктовал кодекс из 23 разделов, сочинение совершенно индийское в своей беспримерной дотошности. В левой руке Лал нес медный кувшин с водой. На нем было поношенное, несвежее дхоти. Поле, куда они с товарищами направлялись, было выбрано за расстояние, отделявшее его от реки, колодца, перекрестка, пруда, ближайшего священного баньяна и храма.

Добравшись до места, Лал трижды обмотал вокруг левого уха священный шнур, положенный ему как брахману, прикрыл голову набедренной повязкой и устроился на корточках как можно ниже и ближе к земле – в противном случае он совершил бы грубейшее нарушение. Древесных ветвей и каменистых возвышений следовало избегать. Сидя на карачках, он