Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

в Нью-Дели и достигли невероятной плотности. Счастливые, торжествующие, возбужденные и неуправляемые, люди роились вокруг процессии, и гвардейцы вскоре вынуждены были пустить коней медленным шагом. Весь тщательно разработанный Маунтбеттеном протокол, вся его скрупулезная подготовка, рассчитанная на ту, другую, знакомую Индию, пошла прахом, разлетелась под натиском Индии новой, родившейся на свет в тот день, – пестрой, бурлящей толпы, захлестнувшей алое с золотом радостной темнокожей волной.

Тот самый журналист-сикх, что накануне вечером в честь наступления независимости поцеловал студентку-мусульманку, очутился в этом людском водовороте и подумал: “А ведь вокруг меня цепи рвутся и лопаются одна за другой”. Он вспомнил, как однажды в детстве его спихнул с тротуара мальчик-англичанин: “Сейчас со мной уже никто так не поступит”. Картал Сингх видел: в этой толпе нет ни богатых, ни бедных, ни неприкасаемых, ни привилегированных, ни юристов и банковских служащих, ни воров и носильщиков – одни только счастливые люди перекликаются между собой: “Азад сахиб! – Мы свободны, сэр”!

“Казалось, будто целый народ внезапно увидел свой дом новыми глазами”, – писал один из тех, кто застал это радостное безумие. Глядя, как над офицерской столовой впервые поднимается национальный флаг, майор Индийской армии Ашвани Дубей подумал: “Мы были тут на побегушках, а теперь все вышестоящие чины – свои”.

Многим простым людям казалось, что волшебное слово “независимость” влечет за собой дивный новый мир. Ранджит Лал, крестьянин из Чаттарпура, обещал детям, что “теперь, при независимости, еды будет больше”. Люди не платили за проезд в автобусах, считая, что свободная жизнь – значит бесплатная[149]. Нищий забрел за ограждение, где располагались места для иностранных дипломатов. Полицейский попросил его предъявить приглашение. “Какое еще приглашение? У меня есть независимость, этого достаточно!” – последовал ответ.

Сцены радости и ликования имели место не только в столице. В Калькутте в 8 утра обитатели трущоб гурьбой ворвались в ворота величественной губернаторской резиденции. Пока последний губернатор-англичанин, сэр Фредерик Берроуз, завтракал с женой в укромном уголке, толпа вихрем проносилась через парадные залы. Бедняки, отродясь не спавшие ни на чем более мягком, чем веревочная лежанка или уличная грязь, праздновали независимость, с детской непосредственностью прыгая на кровати, откуда только час назад встала губернаторша, а в гостиной обладатели независимости тыкали зонтиками в портреты прежних хозяев Индии.

Трамваи и троллейбусы весь день ходили бесплатно. В городе, который даже не надеялся избежать в этот день стрельбы, действительно стреляли, но, по счастью, из хлопушек.

В Бомбее возбужденные толпы заполонили святая святых элегантной колониальной жизни – отель “Тадж-Махал”. В Мадрасе темнокожие индийцы-южане целый день гуляли взад-вперед мимо форта Сент-Джордж, любуясь национальным флагом, поднятым над первой из крепостей британской Ост-Индской компании. В Сурате – гавани, откуда началась индийская эпопея капитана Хокинса, – гребцы в нарядно украшенных лодках устроили регату.

Была одна категория людей, для которых свобода выражалась особенно наглядно: двери тюрем распахнулись перед тысячами заключенных. По случаю Дня независимости провозгласили амнистию, а смертные приговоры заменили на тюремные сроки. Мистическая Индия – страна сказок и факиров – присоединилась ко всеобщему веселью. В южном городке Тирукаликундрам был садху, к которому ежедневно в полдень прилетала пара белых орлов и брала пищу у него из рук. В этот день они особенно сильно били крыльями. В джунглях Мадуры, под Мадрасом, другая пара религиозных аскетов устроила запрещенное представление: забравшись в подвесную клетку, они на глазах у толпы зевак терзали свою плоть крючьями, уверяя, что делают это в честь национальной свободы, – и получая особенно щедрый урожай пожертвований.

К британцам в этот день относились подчеркнуто доброжелательно, а сами они с огромным достоинством принимали участие в церемониях, которые для многих были исполнены грусти и ностальгии. В Шиллонге командир Ассамских стрелков, англичанин, неожиданно передал честь командования парадом в честь дня независимости своему заместителю, индийцу. В Чабуа, ближе к бирманской границе, управляющий гигантской чайной плантацией Питер Буллок устроил своим работникам спортивный праздник: бег в мешках, яичное многоборье и прочая классика жанра. Правда, почти никто из полутора тысяч кули так и не понял, чему они обязаны своим неожиданным выходным.

Были, конечно, и исключения. Миссис Мод Пенн Монтагю в Шимле отказалась выходить из дома, где в свое время устроила столько балов и приемов, и объявила личный траур. Как и ее отец, эта женщина родилась в Индии; здесь был ее дом. За исключением нескольких лет, проведенных в пансионе, здесь прошла вся ее жизнь. Друзьям, которые предлагали ей отправиться домой, она отвечала: “Милые мои, что же я стану делать в Англии? Я даже не знаю, как вскипятить воду для чая!” И пока бывшая летняя столица империи гуляла, она плакала у себя в спальне, не в силах смотреть на чужой флаг на месте обожаемого “Юнион Джека”.

Для второго доминиона на субконтиненте 15 августа выдалось особенно благодатным: на него выпала последняя пятница священного месяца Рамадана, и пакистанцы чествовали не столько государство само по себе, сколько его основателя. Джинна взирал на них отовсюду: его портреты были в окнах, витринах, на базарных прилавках, в магазинах, на триумфальных арках посреди городских улиц. Газета “Пакистан Таймс” дошла до того, что уверяла, будто верблюды, мартышки и тигры Лахорского зоопарка через служителей передают наилучшие пожелания Каид-и-Азаму и трубят “Пакистан зиндабад!”. И пусть на востоке, в Дакке, не было флагов, но портреты лидера, никогда не бывавшего в тех краях, тоже висели повсюду.

Сам Джинна отметил этот день, предоставив самому себе немалые полномочия и сделав свою должность из церемониальной вполне реальной. В оставшийся год жизни этот лондонский юрист, признанный поборник конституционного права, будет руководить своей нацией как настоящий диктатор.

Ему придется делать это без участия семьи: в 500 милях от Карачи, в зажиточном бомбейском районе Колаба, молодая женщина украсит свой балкон двумя флагами – индийским и пакистанским. Перед ней, как и перед многими другими, этот день поставил чудовищный выбор. Дина, единственная дочь Мухаммада Али Джинны, не смогла решить, какую страну считать своей – ту, где она родилась, или ту, что создал ее отец.

Понимая, что за эйфорией Дня независимости скрывается страшная трагедия, многие индийцы не смогли присоединиться к ликованию. Анис Кидвай[150] навсегда запомнит, как в Лакхнау одни люди смеялись и размахивали флагами, в то время как другие прямо тут же рыдали, прослышав о гибели родичей в Панджабе.

Кушвант Сингх, юрист-сикх из Лахора, не мог понять, отчего так радуются толпы в Нью-Дели. “Мне лично радоваться было нечему, – вспоминал он. – Для меня и миллионов таких, как я, День независимости стал трагедией.