Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Сделав дело, Лал полил ноги и руки из медного кувшина, и только после этого мог приступать к ритуальному омовению в деревенском пруду. Для мытья, помимо воды, использовалась горсть придорожной грязи – но только такой, которая была почерпнута на почтительном отдалении от термитника, солонца, кладбища бедняков, коровьего пастбища, храмовой территории или земли, куда падала тень от баньяна. Смешав воду с грязью, он аккуратно подтирался левой рукой[146].

Покончив с основными гигиеническими процедурами, он пять раз мыл руки, начиная с левой, пять раз мыл ноги, начиная с правой, восемь раз промывал рот, следя за тем, чтобы сплевывать воду влево (иначе он совершил бы страшный грех), и наконец подбирался к двадцать третьему и последнему элементу утренней процедуры, связанной с опорожнением кишечника: делал три глотка воды, размышляя о Вишну.

Наконец Ранджит Лал мог отправляться обратно домой, минуя поля, с которых ему едва удавалось наскрести достаточно урожая, чтобы прокормить себя самого, жену и семерых детей. Вдали, на небольшом холме, в первых лучах зари виднелись три разлапистые акации, чьи ветки, будто зонты, простирались над землей. Под ними сельчане вот уже пять веков кремировали усопших на погребальных кострах. Если что-то и было бесповоротно и неизбежно в жизни индийского крестьянина, подчиненной подробнейшим сводам правил, так это место сожжения, где он закончит свои дни на ложе из веток и хвороста.

На серо-голубом горизонте выделялась лиловатая каменная башня, торчавшая, будто гигантский фаллический символ. Слева ей составляла компанию пара изящных куполов – остатки столицы султана Ала ад-Дина, правившего в XIII веке. Это он построил один из семи городов, составлявших древний Дели. В каких-то двадцати милях к северу, на широких проспектах Нью-Дели, находилось место, где Ранджиту Лалу с односельчанами была назначена историческая встреча. Почти всем им предстояло проделать этот недлинный путь впервые. Правда, Ранджит Лал в свои пятьдесят два года один раз в городе уже был – покупал на базаре золотой браслет на свадьбу старшей дочери.

Но в то утро для жителей Чаттарпура, как и для всех остальных сельчан вокруг Дели, расстояние стерлось. Будто мелкие притоки большой и полноводной реки, они стекались к центру празднующей столицы, чтобы отметить избавление от колонизаторов, которых большинство из них даже не замечало.

Нью-Дели, 15 августа 1947

“О, сладкая заря свободы! Она встает в золоте и пурпуре над древней столицей”[147] – такими словами Сароджини Найду, которую Ганди называл “соловьем Индии”, приветствовала толпы людей, стекавшихся в Нью-Дели со всей округи. Тут были целые караваны двуколок с весело звенящими бубенцами; битком набитые телеги с деревянными колесами, запряженные быками в шафранно-бело-зеленой упряжи, с раскрашенными в национальные цвета копытами; грузовики, расписанные змеями, орлами, соколами, священными коровами и горными пейзажами сверху и по бокам кузова и тоже забитые битком. Люди добирались в центр верхом, на ослах и велосипедах, пешком и бегом; головы деревенских жителей были замотаны тюрбанами всех мыслимых форм и цветов радуги, их жены и дочери щеголяли в праздничных сари, а их уши, носы и пальцы унизывали полные коллекции семейных драгоценностей.

В эйфорическом братании на миг стирались все различия, звания, религии и касты. Брахманы, неприкасаемые, сикхи, мусульмане, парсы и англо-индийцы смеялись, кричали, а порой и плакали от радости. Ранджит Лал нанял на всю семью двуколку-тонгу за четыре анны. Его соседи как один сообщали во всеуслышание, что и они выдвигаются в Дели: “Никаких больше англичан! Неру поднимет новый флаг! Мы свободны!”

Утренний воздух прорезал звук серебряных труб: начиналась первая церемония этого необыкновенного дня, который должен был напоследок явить викторианское великолепие во всем блеске. Первому законному генерал-губернатору нового индийского доминиона предстояло вступить в должность.

С не менее торжественной миной, чем в Карачи, правнук королевы Виктории занял место у подножия трона, где ему предстояло получить пост и почести, уникальные в истории мировой деколонизации. Наступал “самый важный и удивительный день” в его жизни – день, когда он сложит с себя управление жемчужиной империи своей прабабки.

Рядом с ним выступала его жена в платье из серебряного ламе, с диадемой в каштановых волосах. Маунтбеттен, сам большой любитель церемоний, решил, что прощание англичан должно “пройти как можно более торжественно” и лично проконтролировал распорядок дня вплоть до мельчайших деталей. Красочный эскорт в парадных мундирах сопровождал их с Эдвиной к тронам, на которые всего пять месяцев назад они взошли в качестве вице-короля и вице-королевы.

По правую и левую руку от них на мраморном пьедестале под бархатным балдахином выстроились новые властители Индии: Неру в хлопчатых бриджах и льняном жилете, Валлабхаи Патель в белом дхоти, похожий на надменного римского императора даже больше, чем обычно, и все остальные – в белых шапочках конгрессистов.

Маунтбеттену пришла в голову забавная мысль: а ведь этих мужчин и женщин, пожалуй, объединяло в прошлом только одно – им всем довелось посидеть в британской тюрьме. Итак, встав лицом к пестрому собранию бывших гостей британской королевской юстиции, Луис Маунтбеттен поднял правую руку и торжественно поклялся быть преданным слугой независимой Индии, первым среди равных. Когда он договорил, те самые министры, чьи имена Неру забыл вложить в конверт, принесли присягу перед человеком, который дал Индии независимость. И в этот момент среди праздничной толпы прогремел салют из 21 пушки[148].

У подножья устланных красной ковровой дорожкой ступенек, ведущих на улицу из парадного зала, Маунтбеттенов поджидала парадная золотая карета, изготовленная в Лондоне в мастерской Паркера по случаю визита Георга V и королевы Марии; в нее была запряжена шестерка отборных гнедых. Перед экипажем выстроилась генерал-губернаторская гвардия: начищенные кавалерийские сапоги блестят, белоснежные лосины сверкают, талии белых мундиров перехвачены алыми раззолоченными поясами. Процессия с грохотом двинулась от дворца к воротам: знамена развеваются на ветру, копья колышутся, дозорные впереди, форейтор бдит, шеренги следуют одна за другой в последнем параде уходящей империи, горнисты, командиры… Четыре эскадрона отборных верховых в ало-золотых мундирах как будто сошли с гравюры в старинной книжке. Приветствуя солдат со всей надменной грацией королевских особ, вышедших к народу, чета Маунтбеттенов миновала отдающих честь гвардейцев и выкатила за кованые ворота лаченсовского дворца. За воротами ждала Индия.

И такой Индии за последние три сотни лет не видел ни один англичанин. То были не любопытные толпы, явившиеся поглазеть на представление, устроенное на потеху плебсу. Истинный масштаб Индии всегда проявлялся в ее народных массах, а сегодня все эти массы в невероятных количествах стеклись