Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

флагштоку в окружении пяти сотен мужчин ползло не национальное знамя, а оранжевый треугольник со знакомым знаком, еще недавно внушавшим трепет всей Европе, – слегка модифицированной, но все же свастикой.

Эта древняя эмблема попала на оранжевый флаг по той же причине, по какой она оказалась на знаменах Третьего рейха: то был символ, проникший в Индию в незапамятные времена первых арийских завоевателей. Собравшиеся в Пуне все как один были членами РСС, ультранационалистского Союза добровольных слуг родины (Раштрия сваямсевак сангх). Именно его представители за два дня до описываемых событий должны были попасть в Карачи и расправиться с Джинной, а заодно и с Маунтбеттеном. Индуисты-фанатики, они считали себя наследниками древних ариев.

С пророком-очкариком на другом конце субконтинента их сближало одно – отчаяние по поводу раздела Индии. Но на этом сходство с Махатмой Ганди и его идеями заканчивалось.

Союз добровольных слуг родины мечтал о великой индийской империи, которая простиралась бы от верховий Инда до Восточной Бирмы, от Тибета до мыса Коморин. Ганди со всеми его стараниями они откровенно презирали и считали главным врагом индуизма. Доктрина ненасилия, с помощью которой он привел страну к независимости, в их глазах была философией трусов, развратившей народные нравы. Толерантности и добрососедским отношениям с мусульманами в их мечтах не находилось места. Наследниками великих арийских завоевателей и, следовательно, полноправными хозяевами субконтинента они считали только себя, то есть индуистов. Мусульмане в их глазах были отродьем могольских захватчиков.

Но был еще один, самый страшный и непростительный грех, в котором они обвиняли Ганди, и в этом заключалась жестокая ирония самого жестокого года в жизни престарелого пророка. Они уверяли, что Махатма – единственный в Индии политик, последовательно сопротивлявшийся разделу, единолично повинен в этом решении.

Августовский митинг в Пуне возглавлял журналист по имени Натхурам Годсе. Летом 1947 года ему исполнилось тридцать семь, но щеки оставались по-детски пухлыми, так что он производил обманчивое впечатление наивного юнца. У него были удивительные глаза – огромные, печальные, с магнетическим, пусть и слегка косящим взглядом – и немного укоризненное выражение лица: слегка поджатые губы, наморщенный нос, как будто он только что заметил, что от соседа неприятно пахнет, но вежливость или робость мешают ему выразить свое неудовольствие более откровенно. Но так было, только пока он оставался спокоен.

То есть – не сейчас. Все чувства по поводу Дня независимости Натхурам Годсе успел излить на первой странице своей газеты “Хинду Раштра” – “Индийская нация”. Место, которое обычно отводилось под передовицу, на сей раз пустовало. Газета открывалась белыми столбцами в черных траурных рамках.

Празднование независимости по всей Индии – “не более чем намеренная маскировка, призванная скрыть страдания сотен индийцев, которых убивают, угоняя и насилуя их женщин”, – громыхал Годсе. “Индия искалечена! – продолжал он. – Эта катастрофа приговорила миллионы индийцев к неизбывным страданиям. И это – дело рук Конгресса, а прежде всего – его лидера, Ганди!”

В заключение Натхурам Годсе во главе пяти сотен своих сторонников отдал салют флагу: большие пальцы прижаты к сердцу, прямая ладонь повернута вниз. Все вместе они произнесли слова клятвы: “Клянусь родине, которая дала мне жизнь и взрастила меня, что мое тело готово за нее умереть”.

Как всегда в такие моменты, Натхурама Годсе распирало от гордости. Всю жизнь, начиная с выпускных экзаменов, сменив полдюжины работ, Натхурам оставался неудачником. А потом он уверовал в экстремистское учение РСС, погрузился в литературу, досконально освоил теорию, натренировался писать и выступать и в конце концов сделался одним из ведущих полемистов движения. А теперь для него вырисовывалась новая роль: мстителя, который очистит Индию от врагов во главе отрядов воинствующих националистов. И в этой роли Натхурам Годсе уже не потерпит неудач.

Нью-Дели, 15 августа 1947

15 августа 1947 года надолго осталось в памяти как день толп: огромное стечение народа, настоящее людское море захлестнуло событие, которое было задумано как кульминация праздника независимости: поднятие национального флага у делийских Ворот Индии. Эта арка из песчаника была воздвигнута в честь 90 тысяч индийцев, павших в Первой мировой войне, сражаясь за Британскую империю. При подготовке Луис Маунтбеттен и его помощники рассчитывали на аудиторию в 30 тысяч человек, какая обыкновенно собиралась в колониальные времена. Но они ошиблись – и не на несколько тысяч, а сразу на полмиллиона. Никогда еще в столице не видывали таких несметных толп.

Огромная масса людей простиралась насколько хватало глаз. За головами зрителей было почти не видно небольшой трибуны рядом с флагштоком – она смотрелась “как плот, который швыряло по бурным волнам”, замечал потом один из свидетелей тех событий. Все – любые намеки на барьеры, оркестровую эстраду, тщательно распланированную галерею для публики, столбики ограждения – было сметено людским потоком. Полиция беспомощно наблюдала за тем, как опрокидывались заграждения, а стулья ломались под ногами с хрустом, точно прутики. Ранджит Лал – тот крестьянин, что выехал из Чаттарпура на рассвете, – думал, что такое стечение народа бывает только у вод Ганга во время массовых паломничеств вроде фестиваля Кумбха-Мела. Их с женой так зажало в толпе, что они даже не могли съесть припасенные на обед лепешки – невозможно было поднести руку ко рту.

Секретари леди Маунтбеттен, Элизабет Коллинз и Мюриэл Уотсон, прибыли на место в пять с небольшим. Они надели нарядные коктейльные платья, шляпки с перьями и свежие белые перчатки – но толпа радостных, потных, полуобнаженных людей тут же смела их и повлекла за собой. Девушки только и успели, что покрепче схватиться друг за друга. Дальше их несло людским течением; шляпки сбились, платья смялись; держаться на ногах становилось все труднее. Элизабет, сопровождавшая леди Маунтбеттен во время войны, впервые в жизни как следует испугалась. Сжав Мюриэл за локоть, она пролепетала:

– Нас сейчас задавят насмерть!

Мюриэл оглядела людей, окружавших их со всех сторон.

– Слава тебе, Господи, – выдохнула она с облегчением, – они все босые.

Семнадцатилетняя дочь генерал-губернатора Памела явилась в сопровождении двух отцовских адъютантов. Они с огромным трудом начали пробиваться к трибуне, но за сто ярдов застряли намертво: люди сидели, прижатые друг к другу так крепко, что между ними и ветерок бы не пролетел.

Неру заметил ее сверху и крикнул, чтобы она перебиралась через сидящих.

– Но как? – откликнулась леди Памела. – Я же на каблуках!

– Снимайте туфли! – ответил Неру.

Но разве можно было повести себя настолько неприлично в такой исторический момент?

– Я не могу! – развела она руками.

– Ну тогда перебирайтесь в туфлях. Идите по людям. Они не будут против, – заверил ее Неру.

– Так им