Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Сингх торговал чаем на Монтгомери-базаре в Лайяллпуре и каждый день на протяжении пятнадцати лет угощал порцией отборного ассама кожевника-мусульманина. Когда тот влетел в чайную лавку августовским утром, купец начал было насыпать обычную порцию товара на латунные весы, но поднял глаза на посетителя, у которого лицо было перекошено от ненависти: кожевник заорал “Убейте его, убейте!”, в лавку ворвалось полдюжины громил, один подрезал торговцу-сикху ногу, остальные прикончили его 90-летнего отца и единственного сына, а последнее, что он увидел, теряя сознание, была его 18-летняя дочь, визжащая от ужаса, которую человек, пятнадцать лет пивший у него чай, схватил в охапку и куда-то тащил.

В некоторых районах не осталось ни одной неразрушенной деревни, ни одного нетронутого базара. Те, кто оказался в меньшинстве, повсюду дрожали от ужаса. В Окаре, по преимуществу мусульманском городке с текстильной фабрикой, коренастый десантник по имени Маданлал Пахва забился в угол тетушкиного дома и только краем глаза мог видеть из окна, как мусульмане пляшут, поют, размахивают флагами и выкрикивают новейший слоган: “Лар ке лия хе Пакистан, хам ке ленге Хиндустан” (“Пакистан мы взяли с боем, теперь наши ребята возьмут Индостан с улыбкой”). Маданлал их всех ненавидел. Надев униформу с черной полосой РСС, он тиранил их, как мог, но теперь-то тиранили его самого. “Мы тут, как перепуганные овцы в загоне, ждем своей очереди на бойню”, – думал он.

Там, где сикхи оказывались в большинстве, они действовали организованно и убивали с особой жестокостью. Издольщик-мусульманин по имени Ахмед Зарулла из деревушки под Фирозпуром пережил ночное нападение сикхской джатхи[156]. “Мы понимали, что нас перебьют, как крыс. Мы попрятались под кроватями, за штабелями коровьих лепешек. Сикхи взломали дверь топорами. Мне пуля попала в левую руку. Пока я пытался встать, моя жена получила четыре пули, кровь хлестала у нее из бедра и из спины. Моему трехлетнему сынишке попали в живот. Он даже не вскрикнул, просто упал и умер.

Я схватил жену и второго сына, мертвого малыша оставил и выбрался на улицу. Там сикхи стреляли во всех мусульман, кто осмеливался высунуться из соседних домов, а девушек куда-то волокли. Кругом стоял крик, вой, плач. Потом сикхи накинулись на меня и оттащили от жены, которая уже скончалась. Они убили моего второго мальчика и бросили меня умирать в пыли. У меня не было сил плакать, да и слез не осталось. Глаза у меня высохли, как реки Синда перед дождливым сезоном. Я потерял сознание”.

В Шейхупуре, торговом городке к северу от Лахора, полицейские-мусульмане вместе с солдатами-дезертирами согнали всех сикхов и индусов в огромный сарай, где в обычное время местный банк держал оставленные в залог мешки с зерном, и расстреляли из пулемета. Там не выжил никто.

Британские офицеры, оставшиеся служить в индийской и пакистанской армии, повторяли в один голос: “На войне такой жути не было”.

Роберт Трамбулл, матерый военный корреспондент “Нью-Йорк Таймс”, вспоминал: “Ничто в жизни не вселяло в меня такого ужаса – даже груды тел после битвы за Тараву[157]. В Индии кровь льется сильнее, чем дождь. Я видел сотни трупов; хуже того, сотни индийцев без рук, без ног, без глаз. Мало кого просто пристреливают – здесь это слишком милосердная смерть. Мужчин, женщин, детей забивают до смерти камнями и дубинками и оставляют на растерзание солнцу и мухам”.

Враждующие стороны, казалось, соревновались между собой в жестокости. Британский офицер Пограничной охраны после нападения сикхов обнаружил четырех мусульманских младенцев, “зажаренных, как поросята на вертеле”. Еще один повстречал целый отряд индусок, которым фанатики-мусульмане методично поотрубали груди, а теперь гнали на казнь.

В мусульманских районах индусам иногда предлагали принять ислам – или спастись из Пакистана бегством. Багха Даса, фермера из села под Лайяллпуром, вместе с тремя сотнями собратьев-индуистов согнали в мечеть, расположенную у пруда в соседней деревне. Им велели омыть ноги в пруду и сесть по-турецки на пол. Мавлави прочел несколько стихов из Корана и объявил: “У вас есть выбор. Либо вы примете ислам и дальше будете жить долго и счастливо, либо умрете”. Дас признался: “Мы предпочли первое”. Каждый получил новое мусульманское имя и прочел стих из Корана. Дальше их выпроводили во двор, где уже жарилась корова. Каждого индуса заставляли съесть по куску. Дас до тех пор был вегетарианцем. Его “чуть не стошнило”, но он сдержался, “ведь если бы я ослушался, то не выжил бы”.

Его сосед-брахман отпросился с женой и тремя детьми домой – за парадным свадебным сервизом, которого требовало столь важное событие. Польщенные похитители согласились. “Дома у брахмана был припрятан нож, – вспоминал дальше Дас. – Он достал этот нож и перерезал горло сначала жене, потом троим детям, а потом воткнул его себе в сердце. Никто из них не вернулся есть мясо”.

За нападениями мусульман на индусов и сикхов далеко не всегда стояло религиозное рвение. Зачастую дело было в самой обыкновенной жадности: пакистанцам хотелось захватить побольше соседской земли, а также лавок и ценностей.

Сардар[158] Прен Сингх занимался в деревне под Сиалкотом самым ненавистным для мусульман делом – он был ростовщиком. “Я из процветающего сикхского рода, – вспоминал он. – У меня был большой двухэтажный дом с крепкими железными воротами. В деревне знали, что я тут богаче всех. Многие мусульмане закладывали у меня свои драгоценности. Я хранил их в большом железном сейфе. Рано или поздно ко мне приходил каждый мусульманин в деревне”.

Однажды утром, вскоре после наступления независимости, Прен Сингх заметил, что к его дому, размахивая дубинками, ножами и ломами, стягивается орава мусульман. Почти каждого он знал в лицо – они все занимали у него деньги. “Сейф! Сейф!” – кричали они. Сингх понимал, что они рассчитывают на богатую добычу.

Но в сейфе у него были припрятаны не только драгоценности односельчан-мусульман, но и кое-что покрепче: двустволка и двадцать пять патронов. Сингх открыл сейф, схватил ружье и бросился на второй этаж. Целый час он носился от одного окна до другого, защищая свой дом от толпы, которая билась в ворота. Тем временем на нижнем этаже разворачивались чудовищная трагедия. Жена Прена Сингха, уверенная, что толпа вот-вот ворвется в дом, собрала шестерых дочерей в конторе мужа, вылила на себя здоровенный жбан топлива для керосинки и, взмолившись гуру Нанаку о милости, подожгла; дочерям она завещала последовать ее примеру.

Тем временем отец семейства, продолжая отстреливаться, не мог понять, почему снизу доносится такой тошнотворный запах. В конце концов, когда патронов осталось только пять, толпа отступила,