Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

старался не смотреть на них. У меня была двустволка, у моих товарищей – винтовка «Ли-Энфилд», пара револьверов и пистолет-пулемет STEN. Я процитировал пятую книгу Писания: «Все в воле Божией, и если придет твой час, ты должен умереть».

А потом достал белый платок и сказал, что, когда взмахну три раза, надо будет стрелять. И вот я махнул первый раз и сказал: «Эк!» – «Раз!» Взмахнул второй раз: «До!» – «Два!», и все это время я молился: «Господи, не оставь меня». Наконец я поднял платок в третий раз – и тут вдалеке показались фары. Я решил, что они и есть ответ на мои молитвы, и собрался просить этих людей о помощи. «А что, если это мусульмане?» – спросил старый сержант. – «Все равно попросим», – ответил я.

Это был армейский грузовик. Действительно мусульманский, но с ними был добрый офицер, майор. Он пообещал нас спасти. Мы целовали ему ноги. А потом мы двинулись дальше”.

Калькутта, 17 августа 1947

Собралось почти 100 тысяч. Они ждали его с пяти вечера, постепенно заполнив до отказа площадь в районе Наркельданга; они забирались на крыши, выглядывали из окон, толпились на балконах. Человеческие головы, будто спелые гроздья, свисали с редких окрестных деревьев. В восемнадцати сотнях миль от панджабских равнин, где индусы и мусульмане с такой садистской жестокостью вырезали друг друга, индусы и мусульмане сообща ожидали появления миниатюрного старичка, который удержал от жестокостей самый жестокий город Азии.

Когда наконец хрупкая фигура Ганди появилась над морем голов, окружавшим небольшой помост, сквозь толпу будто пробежал ток. Махатма, глядя, как качнулась в его сторону радостная, восторженная толпа, внезапно засомневался: все шло как-то слишком хорошо.

– Меня осыпают поздравлениями по случаю того чуда, которое происходит в Калькутте, – произнес он. – Давайте все вместе поблагодарим Бога, чье милосердие не знает преград, но не будем забывать, что не все в Калькутте идет гладко.

А главное, он попросил всех преданных ему людей, индусов и мусульман, вместе с ними помолиться, чтобы “калькуттское чудо” не оказалось лишь “недолгой вспышкой”.

Того, чего один невооруженный человек со своей доктриной ненасилия добился в самом гнусном городе мира, 55 тысяч вооруженных до зубов кадровых военных никак не могли добиться в Панджабе. Пограничную охрану, столь тщательно подобранную вице-королем с главнокомандующим, просто-напросто смело происходящим в регионе, который она призвана была охранять. В принципе тут не было ничего удивительного. Двенадцать панджабских округов пылали[159], причем по площади они превосходили Палестину, с которой той же осенью не справлялось и 100 тысяч британских солдат. Танки и грузовики оказались плохо приспособлены к грунтовым дорогам и сельским тропам, пересекавшим Панджаб со всех концов. Лучше всего было бы послать кавалерию, но в армии, которая так славилась своими конными полками, теперь никаких кавалеристов не осталось.

Задача Пограничной охраны бесконечно осложнялась административным коллапсом. Телеграф, почта и телефон разом перестали работать. Индийцам ничего не оставалось, кроме как пытаться управлять своей половиной Панджаба из здания, где имелась одна телефонная линия, а радиоприемник был установлен в туалете.

В Пакистане дела обстояли гораздо хуже. Новое государство скатывалось в хаос. Снаряжение для крокета Джинна в итоге нашел, но с остальным были большие проблемы. Сотни вагонов, груженных материалами для нового государства, исчезли, оказались украдены или доставлены не по адресу. В Карачи не приехали ни конторки, ни стулья к ним. Чиновникам нового правительства приходилось сидеть на корточках прямо на улице перед присутственными местами и с грехом пополам набирать на машинках первые официальные документы главной мусульманской нации в мире. Их начальники работали все же внутри, устроившись на коробках и ящиках.

Экономику лихорадило. Пакистанские склады были битком набиты кожами, джутом и хлопком, но ни кожевенных, ни текстильных, ни джутовых фабрик не имелось. Четверть всех запасов табака на субконтиненте производилась в Пакистане, но ни один спичечный заводик не действовал, и некому было помочь пакистанским курильщикам закурить. Банковская система оказалась парализована: индусы, от самых младших клерков до руководства, бежали в Индию.

Однако хуже всего получилось с имуществом Индийской армии: тут Пакистану пришлось столкнуться с вероломством Индии, граничившим с диверсией против нового государства. Из 170 тысяч тонн боеприпасов, которые причитались Пакистану по соглашению, он получил в итоге не более 6 тысяч. 300 поездов должны были перевезти оружие и снаряды, до места добралось три, но при разгрузке оказалось, что груз содержал 5 тысяч пар сапог, 5 тысяч неисправных винтовок, партию медицинских сестринских халатов и деревянные ящики, набитые кирпичами и презервативами.

Это жульничество оставило по себе горькую память и глубокую уверенность в том, что соседи пытались задушить пакистанцев прямо в колыбели. И они не одни так думали. Фельдмаршал Клод Окинлек, которому поручено было задержаться и проконтролировать раздел армейского имущества, рапортовал в Лондон: “Я нимало не сомневаюсь, что текущий индийский кабинет твердо намерен сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить появление нового доминиона”.

Но самую серьезную угрозу представляли отнюдь не происки Индии. Новое государство, как и его соседей, грозила захлестнуть самая мощная миграционная волна в истории. Погромы, сотрясавшие весь Панджаб от края до края, с неизбежностью произвели результат, к которому стремились их зачинщики: по обе стороны границы в панике и отчаянии люди хватали все, что могли унести, и снимались с мест на машинах, поездах, велосипедах, повозках или пешком в надежде обрести хоть какое-то убежище. Так начнется переселение народов невиданного доселе размаха. К тому моменту, когда оно примет масштабы стихийного бедствия, то есть в сентябре, дороги Панджаба окажутся запружены пятью миллионами изгнанников. В общей сложности с насиженных мест будет сдернуто 10,5 миллиона человек – взявшись за руки, они протянулись бы в цепочку от Калькутты до самого Нью-Йорка. Большинство из них лишились родины за первые три месяца. Этот невероятной исход породит в десять раз больше беженцев, чем появление Израиля на Ближнем Востоке; в три или четыре раза больше вынужденных переселенцев, чем по всей Восточной Европе после войны. Для тех несчастных, которые вольются в этот поток, скитания начинались из мириада разных точек, с мириада прощаний.

Мусульманам из Карнала, к северу от Дели, о конце старой жизни возвестит барабанная дробь глашатая – он будет ходить по улицам и во всеуслышание объявлять на урду: “Для защиты мусульманского населения организован состав, который перевезет всех в Пакистан”. 20 тысяч человек за час побросали свои дома и под барабанный бой двинулись на вокзал. Глашатай в индийском городке Касаули сообщил двум тысячам местных мусульман, что у них есть сутки на сборы. На