Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

нужный момент дергали за стоп-кран. Машинистов подкупали или запугивали, чтобы пассажиры оказались именно там, где их удобно было подкараулить. От детородных органов мужчин в этих рейсах напрямую зависела их жизнь: в Индии сикхи и индусы жестоко расправлялись с каждым, у кого член был обрезан; мусульмане в Пакистане носились по вагонам и приканчивали каждого необрезанного.

Порой за четыре или даже пять дней ни одному составу не удавалось добраться до Лахора или Амритсара без потерь. Ашвани Дубей, тот самый полковник, который в День независимости преисполнился радости, глядя, как над столовой, где он вытерпел столько унижений от офицеров-англичан, поднимается национальный флаг, теперь убедился, что свобода была куплена дорогой ценой: на вокзал в Лахоре, куда он был откомандирован координатором, прибыл полный состав убитых и раненых. Когда поезд остановился, из-под дверей каждого купе на рельсы потекла кровь – “как вода из рефрижератора в жаркий день”.

Здесь, как и во многих других областях, сикхские джатхи отличались четкой организацией и особой жестокостью; дела той осени надолго запятнают их доброе имя. Например, однажды в Амритсаре члены банды переоделись спасателями, чтобы повторно прочесать уже остановленный поезд, и расправились со всеми, кому в первый раз удалось выжить. Маргарет Бурк-Уайт, знаменитая фотокорреспондентка журнала “Лайф”, вспоминала, как видела этих сикхов на вокзале в Амритсаре: “почтенного вида бородачи в ярко-синих тюрбанах воинствующего ордена Акали сидели по-турецки на платформе”, и у каждого “на коленях была изогнутая сабля – они спокойно поджидали следующий состав”.

Вооруженная охрана тоже не всегда спасала: иногда солдаты отказывались стрелять, если нападающие были одного с ними вероисповедания. Герои, разумеется, тоже встречались. Железнодорожник Ахмед Захур не мог понять, почему поезд замедлил ход в 60 милях от пакистанской границы. Он отправился в кабину и обнаружил там пару сикхов, которые пытались всучить машинисту-индусу толстую пачку банкнот, чтобы он остановился в Амритсаре. Перепуганный Захур выскользнул незамеченным и разыскал лейтенанта-англичанина, отвечавшего за охрану состава. Молодой офицер с двумя подчиненными ринулся в кабину по крышам вагонов, прямо как гангстер в вестерне, приставил к виску машиниста револьвер и велел прибавить скорость. Тот в ответ нажал на тормоза. Англичанин вырубил его ударом приклада по голове и сам уселся за рычаги управления, пока солдаты связывали предателя. Спустя несколько минут Захур и три тысячи его пассажиров-мусульман стали свидетелями удивительного зрелища: отчаянно гудя, поезд под управлением молодого англичанина прогрохотал через Амритсар на скорости 60 миль в час, оставив позади ошалевший от изумления отряд вооруженных сикхов, который подкарауливал их с саблями наголо. Добравшись до Пакистана целыми и невредимыми, благодарные пассажиры преподнесли англичанину венок, сделанный из банкнот вместо обычных бархатцев.

От нападений никто не был застрахован. Поезд, в котором мусульманская обслуга бывшего вице-королевского дворца в Шимле возвращалась в Дели, остановился в Сонипате при звуке взрыва. Вагоны заполонили сотни сикхов, а пассажиры-индусы накинулись на своих мусульманских товарищей по службе. Сара Исмей, дочь барона Исмея, ехала в этом поезде со своим женихом, капитаном ВВС Уэнти Бомоном, состоявшим при лорде Маунтбеттене. Они достали пистолеты и спрятали за чемоданы третьего пассажира купе – денщика-мусульманина по имени Абдул Хамид.

Двое вежливых, с иголочки одетых индусов открыли дверь в купе, чтобы проверить документы у мусульманина, который, по их сведениям, там ехал. Тот задрожал так сильно, что вокруг него затряслись чемоданы.

“Еще шаг – и вы покойники”, – ответила Сара, наставляя на вошедших свой смит-вессон. Абдул Хамид окажется единственным из мусульман, кто доберется до Дели живым.

Эти составы стали называть “поездами смерти”, и они надолго вошли в панджабский фольклор, где одна история была страшнее другой. Ричард Фишер, представлявший в Панджабе американскую тракторную фирму “Катерпиллар”, до конца жизни не забудет эпизод, который довелось пережить ему. На полпути между Кветтой и Лахором его состав остановили мусульмане. Одни бандиты прочесывали вагоны, вышвыривая оттуда всех сикхов, какие им попадались, а другие поджидали на платформе, осыпая каждую жертву градом ударов жутких трехфутовых дубинок, загнутых на концах наподобие полумесяца. Потрясенный выходец со Среднего Запада наблюдал, как тринадцать человек встретили свой конец под отчаянные вопли и треск костей. Мусульмане размахивали своими окровавленными орудиями убийства и требовали новых жертв. Когда поезд отошел от станции, оставив позади тринадцать искалеченных сикхских трупов, до Фишера наконец дошло, чем орудовали убийцы. Это были хоккейные клюшки.

Но его испытания еще не закончились. Следующее сюрреалистическое зрелище ожидало американца на вокзале в Лахоре. Над платформой, загроможденной трупами, красовался знак, который полагалось иметь на каждом панджабском железнодорожном узле во времена, когда Пятиречье считалось “образцом порядка и процветания”. Он высился над хаосом, будто маяк среди бури, и гласил: “К услугам путешественников у начальника вокзала имеется жалобная книга, где можно оставить любые претензии на обслуживание во время пути”.

Калькутта, август 1947

На сей раз собрался почти миллион человек. День за днем, пока весь Панджаб впадал в исступление, толпы, внимавшие Ганди на ежевечерних молитвенных собраниях, все росли и росли, и лютый, жестокий город постепенно на глазах у потрясенных наблюдателей превращался в оазис мира и человеколюбия. Самые обделенные горожане в мире прислушались к тому, что говорил им хрупкий проповедник братской любви, и обуздали свою ненависть и жажду мести. Калькуттское чудо продолжалось. Как писала “Нью-Йорк Таймс”, то было “диво всеиндийских масштабов”.

Ганди со своей извечной скромностью отказывался приписывать эту заслугу себе. “Все мы – игрушки в Божьих руках и пляшем под Его дудочку”, – писал он в своей газете “Хариджан”. Но в письме из Нью-Дели этому кроткому Цезарю воздавалось должное: “В Панджабе, где задействованы 55 тысяч солдат, творится полный беспредел, – сообщал Маунтбеттен своему «жалкому воробышку». – В Бенгалии же наши силы состоят из одного человека – и смута остановлена”. Как военный и государственный деятель последний вице-король смиренно просил разрешить ему “преклониться перед пограничной охраной из одного человека”.

Панджаб, август 1947

В открытой машине сидели двое. За тридцать лет борьбы с колониализмом премьер-министры двух новых стран, Пакистана и Индии, заслужили право триумфально проехать по улицам среди ликующих толп восхищенных соотечественников. Но Джавахарлал Неру и Лиакат Али Хан ехали в угрюмом молчании, глазам их открывались картины страшных бедствий, а обращенные к ним лица сограждан выражали что угодно, только не благодарность за плоды свободы. Они во второй раз объезжали Панджаб, пытаясь придумать хоть какой-то способ восстановить порядок.

Они не справлялись. Полиция пребывала в нокауте. Армия им пока еще подчинялась, но со скрипом. Гражданская администрация оказалась полностью парализована: те, кто не содействовал беспорядкам, ничего не предпринимали,