Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

На сей раз Ганди таял прямо на глазах – сказывались треволнения последних месяцев, начиная с Нового года.

Уже на следующий день врач констатировал, что сердце Махатмы пропускает один удар из четырех. После полудня ему сделали массаж и промывание желудка теплой жидкостью. Он выпил литр воды с содой, но говорить громко уже не мог – только шептал.

За считаные часы весть о брошенном им вызове разлетелась по всей Калькутте, и к Хайдари-хаусу стали стягиваться взволнованные посетители. Однако расправы, раз начавшись, не могли остановиться за день. Пожары, мародерство и резня продолжались по всему городу. До Ганди доносились зловещие отзвуки оружейной пальбы, предвещавшие новые смерти.

Пока Махатма лежал на своем одре, его соратники вступили в переговоры с главарями экстремистов. Тысячи их единоверцев-индусов в Ноакхали смогли выжить, потому что Ганди заставил мусульманских старейшин ручаться за них головой. Если резня в Калькутте продолжится и Ганди умрет, жизни лишатся и тысячи индусов в Ноакхали.

К утру второго дня голодовки на звуки выстрелов наложился новый звук – призывы к миру, которые скандировали все новые и новые депутации, прибывавшие под дверь Хайдари-хауса. Погромщики делали перерывы, чтобы получить свежий бюллетень о давлении и пульсе Ганди и проценте белка в его моче. Раджагопалачари явился сообщить, что калькуттские студенты затеяли кампанию за восстановление порядка. Главари индусов и мусульман примчались лично, чтобы умолять Ганди прекратить голодовку. Один из мусульман кинулся ему в ноги с воплем: “Если с вами что-то случится, всем мусульманам конец!” Но никакие, даже самые отчаянные мольбы не в состоянии были поколебать железную волю внутри слабеющего тела. “Я не брошу голодать до тех пор, пока в городе не восстановится тот прекрасный мир, который царил тут первые две недели”, – был им всем ответ.

На заре третьего дня Ганди было уже еле слышно, а пульс так ослаб, что летальный исход, казалось, был уже близок. По городу разнесся слух, что Махатма умирает, и Калькутту охватил приступ мучительного раскаяния. Взоры всей страны оказались прикованы к соломенному тюфяку в Хайдари-хаусе, где лежал в агонии Махатма.

По мере того как жизнь по капле вытекала из изможденного тела Мохандаса Ганди, волна братской любви захлестывала город. Его жители решили во что бы то ни стало спасти своего спасителя. Смешанные делегации индусов и мусульман отправились в рейды по трущобам, где происходили самые страшные погромы, чтобы восстановить там тишину и порядок. Самое разительное доказательство перемены настроений поступило в районе полудня: банда из двадцати семи громил явилась в Хайдари-хаус в полном составе с повинными головами и искренним раскаянием. Они чистосердечно признались в содеянном и умоляли Ганди о прощении и о прекращении голодовки.

Тем же вечером сдались те самые головорезы, которые совершили ужаснувшие Ганди зверские убийства на Белегхата-роуд. Они не просто каялись, но и заклинали: “Мы готовы понести любое наказание по вашему выбору, только прекратите голодовку”. С этими словами они вывернули складки своих дхоти, и на глазах у Ганди и его изумленных учеников на пол перед тюфяком со страшным грохотом посыпались ножи, кинжалы, пистолеты и “тигриные когти”, порой даже окровавленные. Когда все стихло, Ганди прошелестел: “Мое единственное наказание такое: отправляйтесь туда, где живет родня замученных вами мусульман, и вверьте себя защите этих людей”.

В тот же вечер доставили записку от Раджагопалачари: он сообщил, что в городе восстановился полноценный мир. К воротам Хайдари-хауса подъехал грузовик, набитый добровольно сданным оружием: гранатами, автоматами, пистолетами и ножами. Индусские, сикхские и мусульманские старейшины составили объединенное заявление, в котором обещали Ганди: “Мы никогда больше не допустим межобщинной вражды в нашем городе и до последней капли крови обязуемся ей препятствовать”.

Наконец, в 9.15 вечера 4 сентября, спустя 73 часа от начала, Ганди прекратил голодовку, выпив несколько глотков апельсинового сока. Прежде чем принять такое решение, он предупредил индусских, сикхских и мусульманских старейшин, суетившихся у его ложа: “Сегодня Калькутта – ключ к миру во всей Индии. Любое мелкое происшествие в этом городе может вызвать неописуемые последствия в любой точке страны. Даже если запылает все вокруг, вы обязаны сделать так, чтобы Калькутта оставалась в стороне от пожара”.

Так и произойдет. На сей раз калькуттское чудо случилось по-настоящему и не подвело. На истерзанных равнинах Панджаба, на северо-западной границе, в Карачи, Лакхнау и Дели худшее было еще впереди, но город Кали остался верен обещанию, данному старику, который готов был рисковать жизнью, чтобы здесь воцарился мир. Больше ни разу при жизни Ганди на здешние мостовые не прольется кровь жертв погромов. “Ганди многого добился, – говорил его старый друг Раджагопалачари, – но ничто, даже наша независимость, не идет в сравнение с победой над злом в Калькутте”.

Самого Ганди эти славословия оставили равнодушным. “Пожалуй, завтра я отправлюсь в Панджаб”, – сообщил он.

Нью-Дели, сентябрь 1947

Но до Панджаба Ганди так и не доберется. Новые беспорядки остановят его на полпути. В этот раз вспышка охватит нервный центр, откуда шли сигналы по всей Индии, горделивую нововозведенную столицу покойной империи, Нью-Дели. Город, ставший свидетелем стольких великолепных зрелищ, средоточие самой разветвленной в мире бюрократии, не избежал отравления тем ядом, что уже помрачил души в трущобах Калькутты и Лахора.

Расположенный в подбрюшье Панджаба Дели, бывшая цитадель Великих Моголов, оставался во многом мусульманским. Мусульманами были слуги и извозчики, зеленщики и разносчики, ремесленники на базарах. Когда вокруг началась резня, улицы столицы запрудили тысячи мусульман, которые бежали сюда из окрестных сел в надежде обрести убежище. Сикхи-реформисты и ультранационалисты из РСС, наслушавшись страшилок от других беженцев, своих единоверцев, взялись за дело утром 4 сентября, когда Ганди заканчивал голодовку в Калькутте.

Волна террора началась с убийства дюжины мусульман-носильщиков на вокзале. Спустя несколько минут французский журналист Макс Оливье-Лакан увидел в самом центре торговой части Нью-Дели, на Коннот-плейс, как мародеры-индусы грабят мусульманские лавки и расправляются с их владельцами.

А прямо среди них внезапно обнаружилась знакомая фигура в белой шапочке, которая раздавала удары бамбуковой палкой-латхи направо и налево и параллельно сыпала проклятиями: Джавахарлал Неру пытался разобраться с хулиганами сам, а заодно побудить к действиям дюжину индифферентных полицейских.

Эти первые нападения послужили сигналом для воинствующих сикхов в ярко-синих тюрбанах и националистов из РСС с белыми головными повязками: они должны были развязать террор по всему городу. Тут же запылал зеленный рынок в Старом Дели, где тысячи мусульман держали