Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Но больше всего лорда Луиса тревожила ситуация в Дели.

– Если мы поддадимся в Дели, обрушится вся страна, – подытожил он.

Столица должна была получить право на приоритетное использование любых ресурсов. Армии приказали в течение 48 часов стянуть в город дополнительные соединения; свою личную гвардию генерал-губернатор отправил на дежурства, мобилизовал частный транспорт, велел собрать и сжечь разбросанные по улицам трупы. Выходные и праздники были отменены, приняты все меры, чтобы госслужащие смогли вернуться на рабочие места, а телефонная связь снова заработала как следует. И самое главное: по новому плану следовало убедить беженцев – и сикхов, и индусов – покинуть столицу и больше никого в Дели не пускать.

Пройдут долгие недели, прежде чем усилия комитета смогут как-то повлиять на катастрофу, творившуюся по всему северу Индии. Но в конце концов, как отмечал один индийский участник событий, “в эпицентре все завертелось буквально за ночь – переключилось со скорости вьючного буйвола на скорость реактивного самолета”.

В течение следующей пары месяцев охватившие весь Панджаб неслыханные беды и невзгоды превратятся в красные булавочные головки, будто цепочки муравьев, ползущие по картам в Доме правительства. За этими бездушными металлическими шариками скрывалась бездна человеческих страданий и мук, которые никакому разуму не под силу было вообразить и, кажется, никакому духу не под силу было вынести. В одной только колонне – самой длинной, какую только знала бурная история человечества, – плелось 800 тысяч беженцев. Размер этого каравана превосходил всякое воображение. Как будто весь Глазго со всеми его мужчинами, женщинами и детьми в силу какой-то чудовищной напасти снялся с места и двинулся пешком в Манчестер.

Поначалу Джинна, Неру и Лиакат Али Хан пытались сопротивляться этим потокам, которые шли вразрез со всеми их идеями и идеалами, и убеждали смертельно перепуганных людей оставаться на своих местах. Но масштаб бедствия оказался слишком велик, и в конце концов катастрофа пересилила их, заставила принять перетекание масс как плату за независимость. И тогда со всех концов Панджаба власти стали, наоборот, подхлестывать обмен населением, чтобы постараться освободить место для встречной волны, да еще уложиться до начала зимы, чтобы холода не добавили новых бед в кошмар, охвативший их некогда идиллическую провинцию.

Каждый день на картах в Доме правительства, где мужчины и женщины в отутюженных мундирах сновали взад-вперед, сосредоточенные и четкие, будто в разгар крупных учений, движение каждой колонны отмечалось перемещением очередных булавок[164]. Каждый день на рассвете самолеты-разведчики взлетали, чтобы выяснить, насколько люди успели продвинуться к спасению под покровом ночи. Под крылом у летчиков по утрам расстилалась ужасающая, непредставимая картина. Один из них, капитан ВВС Патвант Сингх, до конца жизни будет вспоминать “муравьиные полчища людей, ползущих по равнинам мимо горящих деревень, будто скот на перегоне в американских вестернах”. Другой пилот рассказывал, как пятнадцать минут летел вдоль колонны на скорости 200 миль в час, но конца ее так и не увидел. Порой все эти людские потоки неожиданно утыкались в какое-то узкое место, где немедленно разбухала густая масса людей и повозок, а из нее вытекал тоненький ручеек; спустя несколько миль у следующего препятствия он вновь сгущался в роящуюся толпу.

Днем над каждой колонной висели клубы белесой пыли, поднятой копытами тысяч буйволов и волов, и их было видно издалека, практически из-за горизонта. По ночам, падая от усталости на краю дороги, беженцы разжигали тысячи костров, чтобы приготовить себе жалкий ужин. Из-за этих огней в дымке от долго не оседавшей пыли казалось, что колонны окружены мутным красным свечением.

Но только на земле, среди обездоленных, изнемогающих существ было видно, насколько все ужасно. Глаза у всех воспалены от пыли, пыль забивает горло, ноги натерты камнями и раскаленным асфальтом; измученные голодом и жаждой, окутанные смрадным духом мочи, пота и поноса, беженцы из последних сил брели вперед – в грязных дхоти, драных сари, обвисших брюках, рваных сандалиях, порой только на одной ноге, или вовсе босиком. Пожилые женщины висели на своих сыновьях, беременные – на мужьях. Тех, кто больше не могли идти, несли на плечах; дети ехали у матерей на руках. И все это продолжалось не одну милю и не две, а сто, двести и больше – день за днем они плелись, не имея возможности подкрепиться ничем, кроме жалких лепешек и нескольких глотков воды.

Калек, больных и умирающих транспортировали в гамаках, привязанных к длинным шестам, которые несли на плечах сыновья или друзья. К спинам были примотаны тюки, порой весившие больше, чем те, кто их тащил. Женщины балансировали на головах штабелями из скудных пожитков, спасенных при побеге: кухонная утварь, изображение Шивы или гуру Нанака, экземпляр Корана. Кто-то из мужчин тащил на длинном бамбуковом шесте все, что осталось от прежней жизни: с одного конца свисал младенец, с другого то, с чего предполагалось начинать новую жизнь, – лопата, деревянная мотыга, мешок зерна для посева.

Волы, быки, буйволы, верблюды, кони, пони, овцы, козы были так же несчастны, как и их изможденные владельцы, которые гнали их все дальше и дальше. Волы и буйволы вышагивали впереди, волоча за собой ковчеги этого жуткого, неправдоподобного исхода – груженные добром телеги на деревянных колесах. Пирамидами высились на них плетеные лежанки, соломенные тюфяки, вилы, плуги, мотыги, мешки с прошлогодним урожаем. Порой казалось, что это спасательные плоты, на которых владельцы пытаются выплыть после крушения всей жизни: там и сям громоздились кучи ношеной одежды; порой из-под тряпок проглядывало расшитое золотом и серебром свадебное сари; здесь же были кальяны, оставшиеся на память о прежних временах свадебные подарки, горшки и кастрюли, которых в правильном индусском хозяйстве непременно должно быть столько, чтобы цифра оканчивалась на “один” – круглые числа типа десяти считались несчастливыми. Все это волокли на санках, тонгах, в закрытых повозках, в каких мусульмане перевозили женщин, которым не пристало показываться на публике; за ними громыхали телеги для сена. В ход шло все, к чему можно было приделать колеса или полозья; все, во что можно было запрячь изнуренную конягу или исхудавшего до костей вола.

Эти несчастные индийцы и пакистанцы не просто добирались до соседней деревни – им, вырванным с корнем из привычных мест, предстоял долгий путь в один конец; надо было преодолеть сотни миль и каким-то образом избежать истощения, голода, холеры и врагов, от которых нечем было толком защититься. Индусы ли, мусульмане или сикхи – все они были безграмотными, безоружными, беспомощными крестьянами и в прежней жизни занимались исключительно обработкой своих наделов. В большинстве своем они даже не знали,