Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

муж был большой мусульманской шишкой. Вообще бывших колонизаторов той неспокойной осенью практически не трогали. В разгар самой страшной резни, в августе и сентябре, отель Фалетти в Лахоре оставался оазисом тишины и спокойствия: каждый вечер играл оркестр, устраивались танцы, англичане в смокингах и их дамы в вечерних платьях потягивали коктейли на террасе при свете луны – всего в паре кварталов от разоренного индусского квартала.

И все же из сотен колонн беженцев, которые влачились по Панджабу той осенью, страннее всего выглядели не индусские, сикхские или мусульманские, а английские. Два автобуса под охраной роты гуркхов увозили британских пенсионеров из затерянного в горах рая, где они собирались проводить свою старость. Эти люди жили вокруг Шимлы в очаровательных, увитых розами и глицинией домиках с темными балками и названиями типа “Укромный уголок”, “Конец пути” или “Монрепо” и намеревались окончить свои дни с видом на суровые горы, воплощавшие для них все ценности отечества, на службу которому они положили жизнь. Многие из них родились в Индии и считали ее своим домом. Это была белая кость империи: отставные полковники отборных войск, пожилые судьи и высокопоставленные чиновники, вершившие судьбы миллионов индийцев.

Ни им, ни их женам не было дано больше времени на сборы, чем несчастным панджабцам внизу на равнине. Ситуация в Шимле резко накалилась – и за ними выслали транспорт, чтобы доставить их в безопасный Дели. На то, чтобы сложить пожитки в чемодан, запереть бунгало и сесть в автобус, им дали ровно час.

С ними ехала Фэй Кэмпбелл-Джонсон, жена маунтбеттеновского пресс-атташе. Пассажиры в ее автобусе были в большинстве своем старше шестидесяти пяти. Как и у всех мужчин к этому возрасту, у них был слабый мочевой пузырь. Каждые два часа автобус останавливался, мужчины выбирались наружу. Глядя, как эти старики, в свое время правившие Индией, справляют нужду вдоль дороги под непроницаемыми взглядами бронзоволицей гурхкской охраны, Фэй Кэмпбелл-Джонсон не могла отделаться от одной парадоксальной, но на удивление уместной мысли: “Господи, а ведь белый человек, похоже, действительно сложил свое бремя”.

* * *

Воскресное утро двадцатидвухлетнего капитана разведки Эдварда Бера в Пешаваре, где чету Маунтбеттенов встречала стотысячная толпа пуштунов, мало чем отличалось от любых других выходных, какими издавна наслаждались английские офицеры в Индии. Он позавтракал на лужайке перед бунгало – слуга подал папайю, яичницу и кофе. Покончив с едой, Бер собирался отправиться в клуб, сыграть матч-другой в сквош, окунуться и спокойно дождаться неторопливого обеда под джин с тоником.

В городе, который веками служил северными воротами империи, на первый взгляд ничего не изменилось. Подобно многим другим юным авантюристам в Индийской армии, Бер решил не возвращаться домой сразу после раздела субконтинента, и ему выпало служить в Пакистане. Несмотря на непокорных пуштунов по соседству, в Пешаваре все было спокойно. Однако воскресенье у Бера пошло совершенно не так, как он рассчитывал. Не успел капитан покончить с папайей, как зазвонил телефон. “Катастрофа, – запыхавшимся голосом сообщил штабной лейтенант, – наши батальоны дерутся друг с другом”.

Конфликт разгорелся из-за сущей безделицы: примерно тогда, когда Бер садился за стол, сикх из какой-то части, которая все еще ждала отправки на родину, случайно выпустил заряд, пока чистил винтовку. И все бы ничего, но ему чудовищно не повезло: мимо проезжал грузовик со свежеприбывшими и еще не забывшими ужасов Панджаба мусульманами; пуля пробила брезентовый верх, пассажиры решили, что подверглись нападению, на ходу выскочили из кузова и открыли огонь.

Бер переоделся в мундир, вскочил в джип и помчался к командиру бригады, Джорджу Мортимеру Моррису. Это был заслуженный ветеран уингейтовских “Чиндитов”[166]. Моррис спокойно вытер рот после завтрака, допил кофе, нацепил фуражку бригадира с красной лентой и, даже не переодеваясь (на нем были белая рубашка и шорты), сел к Беру в джип.

Добравшись до гарнизона, они обнаружили, что мусульмане заняли длинный ряд кирпичных казарм вдоль одной из сторон плаца – и палили в сикхов, занявших точно такие же казармы с другой его стороны. Моррис моментально оценил обстановку, оперся об лобовое стекло и встал. “Везите меня прямо в центр плаца”, – скомандовал он перепуганному Беру.

Выпрямившись и излучая непоколебимую уверенность, невооруженный англичанин в теннисной форме и фуражке бригадира выехал прямо на линию огня и рявкнул: “Прекратить!” Магия Индийской армии оказалась сильнее, чем взаимная ненависть сикхов с мусульманами. Стрельба остановилась.

Но Пешавару не удастся отделаться так легко. Той осенью люди чаще гибли от слухов, чем от выстрелов, – и пока Моррис восстанавливал порядок, среди пуштунов уже пронеслась молва, что солдаты-сикхи расправляются с единоверцами. Пуштуны побросали все и повскакали в грузовики, автобусы, тонги, на коней, чтобы мчаться в город, как это было во время визита Маунтбеттена. Только на сей раз собирались не ликовать, а убивать. Чем они и занялись. 10 тысяч человек погибнет без малого за неделю из-за единственного заряда, случайно выпущенного солдатом-сикхом. За всей этой резней неминуемо последовали новые вспышки по всей приграничной области – и новые отряды беженцев двинулись по дорогам Индии в поисках спасения. Из рядового инцидента выросла очередная катастрофа устрашающих масштабов – из чего можно было заключить, что под поверхностью тлело сильнейшее пламя. Бомбей, Карачи, Лакхнау, Хайдарабад, Кашмир, Бенгалия – везде достаточно было искры, случайного выстрела, как в Пешаваре, чтобы и там вспыхнул не менее страшный пожар.

Нью-Дели, 9 сентября 1947

Все еще очень слабый после голодовки, Махатма Ганди прибыл из Калькутты в Дели 9 сентября 1947 года. Здесь он и проведет оставшиеся месяцы жизни. На сей раз Ганди уже не мог поселиться среди неприкасаемых подметальщиков в Бханги: там нашли пристанище горемыки, бежавшие из Панджаба. Валлабхаи Патель, переживавший за здоровье учителя, встретил его на вокзале и отвез в дом по адресу Альбукерк-роуд, 5: то была нарядная улица в одном из фешенебельных жилых районов столицы.

Бирла-хаус – так назывался дом – со своими высокими стенами, розовым садом, холеными газонами, мраморными полами, тиковыми дверями и сонмом расторопных слуг был полной противоположностью тем жалким хижинам, где обычно ночевал Ганди, бывая в столице. Но, уступив настояниям Неру и Пателя, человек, путешествовавший третьим классом и отрекшийся от всех мирских благ, внезапно – очередной вираж парадоксальной карьеры – согласился поселиться у миллионера во флигеле. Вилла принадлежала Гханшьяму Дасу Бирле – главе одного из двух самых влиятельных промышленных кланов страны. Интересы этого магната распространялись на текстиль, банки, каучук, страховое дело и металлургию. Одну из первых своих забастовок Ганди устроил на его текстильной фабрике, однако Бирла