Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

и насмешки: “Отправляйся в Панджаб, посмотри сам!” И в мусульманских лагерях его принимали не лучше, невзирая на калькуттские свершения. В одном месте ему протянули двухмесячного сироту. У Ганди слезы выступили на глазах, но единственное утешение, которое он мог предложить обездоленному мусульманину: “Если понадобится, лучше умереть с именем Бога на устах, чем сдаться”. Тогда мусульмане тоже принялись вопить и улюлюкать.

Когда он без сопровождения отправился в Старый форт, толпа мусульман окружила его машину, изрыгая проклятия. Кто-то распахнул дверцу. Ганди вышел как ни в чем не бывало. Голос у него после голодовки был такой слабый, что приходилось повторять его слова, чтобы они дошли до разъяренной толпы.

А он говорил: для него лично нет разницы – “индусы, мусульмане, христиане, сикхи – для меня все равны”. Но в награду за это послание братской любви он получил от толпы лишь разъяренный рев.

Мало что вызывало у индусов более резкую реакцию, чем его забота о мусульманских жертвах, его уверения, что боль и страдания не знают религиозных различий и раны мусульманина ноют так же, как у индуса. Благодаря калькуттскому чуду он заслужил признательность множества индийских мусульман, но многие индусы от него отвернулись.

Ганди не собирался уступать, какие бы протесты ни вызывала его верность однажды провозглашенным принципам. В своих молитвенных собраниях он неизменно смешивал в одну кучу христианские гимны с индуистскими, стихи из Корана и Библии – с “Бхагавадгитой”. И теперь, в Дели, невзирая на взрывоопасную обстановку, он продолжал читать отрывки из Корана.

Пока однажды не раздался злобный голос из толпы: “Наших матерей и сестер насиловали под эти стихи, наших людей под них убивали”. Тут вступил второй голос: “Ганди мурдабад! – Смерть Ганди!” Поднялся страшный гвалт и тарарам, Ганди пришлось прерваться. Его просто перекричали. Ни англичанам, ни бурам в Южной Африке такого не удавалось, но у его собственных соотечественников получилось. Впервые в жизни Ганди не смог довести молитвенное собрание до конца.

Для Маданлала Пахвы – молодого человека, чье имя должно было прогреметь на всю Индию, – дорога к мести началась с приемной врача в городе Гвалиоре, в 194 милях к юго-западу от Дели. Именно там была столица того раджи, что помешался на игрушечных поездах. Куполообразная лысина и беззубая улыбка хозяина кабинета, гомеопата, подозрительно напоминали Ганди. Доктор Даттатрая Парчуре славился на весь Гвалиор своим ситопалади – снадобьем из кардамона, лука, бамбуковых побегов, сахара и меда, которым он пользовал от бронхита и пневмонии.

Но знаменит он был не только этим. И Маданлал явился к нему не с больными легкими. Подлинной страстью Парчуре была политика. Он возглавлял отделение РСС – индийских ультранационалистов – в Гвалиоре.

У этого фанатичного борца с мусульманами была частная армия из тысячи человек, которые, как он потом будет хвастаться, выгонят из страны 60 тысяч мусульман. Большая часть гонораров за консультации – они стоили 6 анн, – равно как и большая часть собранных им пожертвований шла на приобретение дубинок, ножей, “тигровых когтей” и огнестрельного оружия для его небольшой армии. Он постоянно искал новых рекрутов, и коренастый беженец с его ненавистью к мусульманам и опытом работы в РСС показался идеальной кандидатурой. Взамен Парчуре посулил шанс на ту самую месть, которую юноша так жаждал осуществить. За службу гомеопат обещал Мадалалу жилье, еду и всех мусульман, до каких удастся дотянуться.

Маданлал согласился. Следующий месяц он провел в составе личного “спецназа” доктора: они вырезали беспомощных мусульман, бежавших из Бхопала в Дели, точно так же, как поступили сами мусульмане с поездом, где его отец ехал из Пакистана. “Мы ждали на перроне. Останавливали состав. Садились в него. И убивали”, – вспоминал он позднее.

Они действовали так неприкрыто, что навлекли на свои головы гнев Дели. Сам Ганди осудил их на молитвенном собрании. В конце концов махараджа, индуист, порекомендовал Парчуре умерить пыл своих людей.

Маданлал разозлился и перебрался в Бомбей. Жизнь профессионального скитальца начинала ему нравиться. Но на сей раз он решил, что пора брать руководство на себя. Он зарегистрировался в лагере беженцев и завербовал там 50 юных сторонников. А потом приступил к делу.

“Каждый день мы ездили в город, в мусульманский квартал. Мы заходили в лучшую гостиницу, заказывали кучу еды – я такого раньше даже никогда не пробовал. А когда нас просили заплатить, мы объясняли, что денег нет, мы беженцы. Если им это не нравилось, мы начинали бить и крушить все кругом. Иногда мы ловили мусульман на улице, колотили и забирали деньги. Или отбирали у мусульманских разносчиков подносы и продавали все сами. К вечеру мои орлы возвращались в лагерь, отчитывались и сдавали награбленное, а я делил добычу на всех. Прекрасная была жизнь, я постепенно богател”.

Вскоре Маданлалу пришлось доказывать свое право на роль предводителя более серьезными делами, чем мелкие кражи. Наступил праздник Ид аль-Фитр, завершающий Рамадан; Маданлал взял с собой пару приверженцев и три ручных гранаты и отправился за 132 мили в город Ахмаднагар. Там они швырнули свои гранаты в проходящую мусульманскую процессию. Когда раздался взрыв, Маданлал бросился прочь по незнакомым переулкам в поисках убежища, где можно было бы отсидеться пару часов. И вдруг на балконе дряхлой гостиницы под вывеской “Пансион Декан” заметил знакомый оранжевый флаг со свастикой – знамя РСС. Он ринулся туда.

– Спрячьте меня! – взмолился Маданлал, врываясь в контору управляющего. – Я кинул бомбу в мусульманскую процессию!

За столом в конторе сидел глава местного отделения РСС, тридцатисемилетний владелец пансиона – полный человек по имени Вишну Каркаре. Он вскочил и воздел руки к небесам в знак благодарности, а потом открыл братские объятия юному бомбисту. Теперь у Маданлала были товарищи по мести.

Нью-Дели, 2 октября 1947

Независимая Индия вместе со всем остальным миром отмечала семьдесят восьмой день рождения величайшего из живущих индийских деятелей. Покои Ганди в Бирла-хаусе были завалены тысячами телеграмм, писем, открыток: друзья со всех концов света окружили Махатму любовью и благодарностью. Индусские, сикхские и мусульманские старейшины, беженцы и политики нескончаемой процессией тянулись в дом, складывая к его ногам цветы, фрукты, сладости. Неру, Патель, леди Маунтбеттен, министры, корреспонденты, дипломаты своим участием превратили этот день в национальный праздник.

Но настроение в покоях Ганди царило далеко не праздничное.

Каждый из посетителей отметил физическую слабость стареющего учителя, а главное – глубочайшую печаль, омрачавшую его обычно столь бодрый настрой. Человек, который однажды поклялся дожить до ста двадцати пяти, потому что именно столько времени нужно воину ненасилия, чтобы выполнить свое предназначение, решил отметить