Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Крестьянин Абдурахман Али вместе с сотнями своих односельчан остановился на ночь на берегу почти полностью пересохшего Биаса. До пакистанской границы, а значит, и до благополучного конца пути оставалось жалких 50 миль, и в лагере царило радостное оживление; все уже готовились вздохнуть с облегчением. Едва ли пара десятков из них переживет внезапный разлив Биаса той ночью.

Али поставил свою повозку на берегу, немного на возвышении. Среди ночи он проснулся от жутких воплей и грохота стремительно несущейся воды и успел вместе с семьей залезть на телегу. Вода продолжала прибывать: сначала она дошла до ступиц колеса, потом до самой рамы, потом поднялась им по колено и, наконец, по грудь – и только тогда постепенно успокоилась. Двое суток Али с семьей так и простояли на затопленной телеге, без еды, стуча зубами от холода. Поток нес мимо них обломки чужих телег, раздутые туши животных и трупы их друзей и соседей.

Простоявшие многие десятилетия мосты не выдерживали напора: бешеные реки выдирали со дна быки и заливали пролеты. На глазах у полковника Индийской армии Ашвани Дубея ушел под воды Биаса железнодорожный мост в окрестностях Амритсара. Река сметала всех без разбору: волов, телеги, владельцев волов и телег, несла их дальше по течению и колотила об уцелевшие фермы с такой страшной силой, что телеги ломались, будто коробки спичек, а люди погибали вместе с животными. Маргарет Бурк-Уайт из журнала “Лайф” спасалась с берегов Рави по пояс в воде и выжила только благодаря индийскому офицеру, успевшему ее предупредить в последнюю минуту. Когда вода наконец спала, она вернулась на полянку между железнодорожной насыпью и рекой, где в тот вечер раскинули лагерь четыре тысячи мусульман. Выжило из них не больше тысячи. Лужайка “напоминала поле битвы: повсюду перевернутые телеги, домашняя утварь и крестьянские орудия разбросаны в грязи среди обломков”.

В память сикха-полицейского Гурчарана Сингха навеки врезалась заключительная картина этой агонии. В нежном утреннем свете он увидел, как воды отступают и открывают взгляду дерево бодхи, увешанное останками беженцев; чуть выше застрял в ветвях солдат-гуркх, который должен был их охранять, а на самой верхушке восседали методично пожирающие всех без разбора стервятники.

* * *

Никто так и не узнает, сколько народу погибло за те страшные недели: хаос был настолько всеобъемлющим, а коллапс государственного аппарата, пусть и недолгий, – настолько тотальным, что точные подсчеты вести не было никакой возможности. Количество тех, кого оставили умирать на обочине, сбросили в колодцы или сожгли вместе с домами в городах и деревнях, не поддавалось исчислению. Самые радикальные оценки числа жертв доходят до одного или даже двух миллионов. Главный индийский специалист по этой резне, Г. Д. Кхосла, считает, что при разделе Индии полегло не менее 500 тысяч человек[168]. Ведущие британские историки – Пендерел Мун[169], который тогда служил в Пакистане, и Х. В. Ходсон[170], утверждали, что жертв было от 200 до 250 тысяч. Сэр Чандулал Триведи, первый губернатор индийского Панджаба, как и большая часть региональной администрации, придерживался цифры в 225 тысяч.

Но как минимум беженцев посчитать удалось. Всю осень и бóльшую часть зимы они текли через Вагах, мимо водозаборных сооружений Сулеманки и дамбы Баллоки: 500 тысяч в одну неделю, 750 тысяч – в следующую, до тех пор, пока цифра не дошла до 10,5 миллиона. Еще один миллион пересек границу в Бенгалии, в значительно более спокойной обстановке. Панджабский кошмар, разумеется, вызвал волну критики в адрес последнего вице-короля и политического руководства новой Индии. Уинстон Черчилль, давний противник индийских свобод, с плохо скрываемым удовлетворением прошелся насчет народов, которые многими поколениями жили мирно под крылом “общей для всех, толерантной и непредвзятой Британской короны”, а без нее немедленно набросились друг на друга “со свирепостью каннибалов”.

В начале октября Клемент Эттли спросил барона Исмея, не сделала ли Британия “неверный выбор и не слишком ли торопила события”. Но тут как раз была полная ясность. Индийское руководство не просто поддержало решение Маунтбеттена действовать со всей возможной поспешностью – оно изо всех сил, единогласно склоняло вице-короля к такой политике. Джинна только и делал, что твердил про скорость как решающий фактор всей сделки. Валлабхаи Патель ясно дал понять, что Конгресс согласится на членство в Содружестве, исключительно если вся полнота власти будет передана Индии безотлагательно. Неру постоянно повторял: малейшая отсрочка – и Индия окажется на грани гражданской войны. Даже Ганди, который был против раздела, торопил Маунтбеттена и требовал, чтобы англичане уходили поскорее. Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, точно так же склонен был спешить, даже если ценой спешки станет эвакуация англичан из каждой провинции: именно такой сценарий предполагала его операция “Дурдом”.

Сам лорд Маунтбеттен до конца своих дней был убежден, что любой иной курс в ситуации 1947 года был чреват гражданской войной небывалых масштабов, с которой у Великобритании не хватило бы ни воли, ни ресурсов справиться.

Резня, сопровождавшая раздел Панджаба, оказалась значительно страшнее, чем могли предположить вице-король и его советники. 55-тысячная Пограничная охрана, созданная ради поддержания порядка в регионе, была сметена неслыханными масштабами бедствия. Но все ужасы так или иначе ограничивались одной провинцией и затрагивали лишь десятую часть населения субконтинента. Любая иная политика могла закончиться тем, что панджабский кошмар распространился бы на всю Индию.

Миллионам жертв раздела предстояли долгие трудные месяцы: им надо было устраиваться на новых местах и укореняться в новом обществе. Они заплатили страшную цену за общую свободу, и это оставит свой горький отпечаток, который не изгладится десятилетиями. Той осенью резче всех высказались беженцы, голодавшие в одном из панджабских лагерей. Они орали вслед британскому офицеру: “Верните нам империю!”

Глава 15

“Кашмир, один лишь Кашмир”

Кашмир, 22–24 октября 1947

Зал приемов во дворце махараджи Кашмирского в Шринагаре сверкал тысячью огней. То был заключительный день одного из самых важных и древних праздников в индусском календаре: фестиваля в честь девятидневной схватки богини Дурги, суруги Шивы, с демоном в обличье быка Махишашурой – он приходился на первые дни новой октябрьской Луны и тоже занимал девять дней. В 1947 году махараджа Хари Сингх завершал празднования 24 октября ритуальной клятвой верности, которую приносили ему сановники и местная знать. Один за другим они подходили к трону и вкладывали в августейшую ладонь символический дар в виде золота, завернутого