Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

повести на Шринагар, – майором Кхуршидом Анваром. Выбор исполнителя для этой операции был далеко не очевидный: Анвар отличался неуравновешенностью и склонностью наряжаться в разных причудливых персонажей. Из армии его с позором изгнали за растрату казны офицерского клуба.

Бородатые предводители пуштунов в своих просторных туниках выглядели как воины Давида и Саула. Покуривая кальян и попивая ароматный чай, они слушали мрачные рассуждения Анвара о ситуации в Кашмире. Махараджа из неверных вот-вот присягнет Индии, и если ничего в срочном порядке не предпринять, Индия оккупирует Кашмир и миллионы братьев-мусульман окажутся под пятой индуистов. Надо снаряжать отряды и затевать священную войну за кашмирских братьев по вере. В этом воззвании к патриотическому духу таились не менее архаические, но существенно менее благородные посулы, которые, впрочем, должны были воздействовать на пуштунов сильнее всяких высокодуховных призывов, – обещание богатой добычи.

Не прошло и суток, как по обнесенным глинобитными стенами поселкам и лагерям, Ланди-Коталу и Хайберскому перевалу, по пещерам, где десятилетиями процветало подпольное производство оружия, и по схронам контрабандистов понесся клич: священная война! Джихад! Гонцы были разосланы по базарам – скупать галеты и топленый сахар-гур: на его сытной смеси с кукурузной мукой и тертым нутом пуштун мог продержаться много дней подряд, особенно если это запивать чаем или водой. Люди, припасы и оружие постепенно стали стекаться на потайные сборные пункты, откуда должно было начаться освобождение кашмирских братьев от ига неверных и заодно – утоление извечной жажды наживы и мародерства.

Телефонный разговор велся по-английски, но собеседники были очень важными шишками в Пакистане. Сэр Джордж Каннингем, губернатор Северо-Западной пограничной провинции, звонил по служебной линии сэру Фрэнку Мессерви, генерал-лейтенанту и главнокомандующему Пакистанской армии.

– Послушайте, старина, такое ощущение, будто что-то назревает, – сообщал Каннингем из своего пешаварского кабинета.

Он объяснил причину своих подозрений: последние несколько дней через Пешавар едут грузовики, набитые пуштунами, которые орут “Аллах акбар!”, и, похоже, подзуживает их его собственный главный министр. Все в городе, кроме него самого, казалось, знали, куда направляется эта автоколонна.

– Вы уверены, что правительство все еще не рассматривает вторжение племенных отрядов в Кашмир?

Генерала звонок Каннингема застал в разгар сборов: пакистанское правительство постаралось сделать так, чтобы, когда вторжение действительно начнется, британский главнокомандующий оказался за 6 тысяч миль от места событий, в Лондоне, где он должен был закупать то самое оружие, которое не удалось получить из Индии.

– Уверяю вас, что я не поддерживаю никаких планов такого рода и заручился личными гарантиями премьер-министра, – ответил Мессерви своему коллеге.

– По крайней мере, доложите ему, что у нас тут творится.

Спустя несколько часов, по дороге в Лондон, Мессерви заглянул к Лиакату Али Хану. С невозмутимостью Будды с гандхарских барельефов премьер заверил главнокомандующего, что его опасения беспочвенны. Пакистан такого не допустит. Он, Лиакат Али Хан, немедленно свяжется с главным министром Северо-Западной провинции и потребует прекратить эти безобразия. Успокоенный Мессерви отбыл в Лондон за снарядами и пушками, которые должны были послужить разжиганию конфликта, тщательно спланированного аккурат на время его отсутствия.

Пакистанско-Кашмирская граница, 22–24 октября 1947

С выключенными фарами и мотором довоенный “форд”-универсал скатился среди ледяной ночи к мосту через Джелам. За ним виднелись и другие тени – колонна грузовиков с затаившимися людьми. Слышно было только, как река несется вниз по камням. Автомобиль докатился почти до моста и остановился в сотне ярдов от кромки воды. В кабине универсала тридцатидвухлетний Шаукат Хаят Хан, глава местных зеленорубашечников, сторонников Лиги, нервно теребил кончики усов. На другом берегу, через мост, начинался Кашмир.

Вперив взгляд в ночь, он ждал условного сигнала – зарницы, которая сообщит, что мусульмане в армии Хари Сингха восстали, избавились от офицеров-индусов, обрезали телефонный кабель, ведущий в Шринагар, и захватили пограничный пост на своем конце моста. И вот темноту прорезала огненная дуга. Шаукат Хан завел машину и ринулся на другой берег. Война за Кашмир началась.

Спустя несколько минут вся колонна, не встретив ни малейшего сопротивления, въехала на таможенный склад городка Музаффарабад. Пара сонных таможенников поднялась им навстречу, чтобы досмотреть груз. Пуштуны с воплем набросились на них, одного бедолагу загнали в контору, где он отчаянно пытался оживить молчащий телефон – в результате разъяренные солдаты просто связали его проводом от бесполезного аппарата. Молодой командир авангарда был доволен: операция прошла более чем успешно. Дорога на Шринагар была открыта: перед пуштунскими отрядами лежало 135 миль никем не охраняемого асфальтированного шоссе, по которому оставалось только прокатиться с ветерком. К рассвету они обрушатся на ничего не подозревающую спящую столицу Хари Сингха, а Шаукат Хаят Хан со своим авангардом войдет во дворец. Пожалуй, неплохо было бы явиться в спальню махараджи с завтраком на подносе и новостями о событиях 22 октября 1947-го. О том, что Кашмир стал пакистанским.

Но и этим иллюзиям суждено было вскоре рассеяться. Стратеги, планируя это вторжение, сделали одну, но фатальную ошибку. Шаукат Хаят Хан только собрался командовать отправление, как оказалось, что вверенные ему части просто исчезли. Грузовики стояли на месте, но в них никого не было. Пуштунские бойцы рассосались: избавление братьев-мусульман от гнета неверных они начали с набега на музаффарабадский базар.

Из-за сотен местных индусских лавок, суливших богатую добычу, Мухаммад Али Джинна никогда больше не увидит Кашмирской долины. “В итоге каждый был за себя, – вспоминал потом Шаукат Хан. – Пуштуны выстрелами сносили замки, выбивали двери и выгребали все ценное, что им попадалось под руку”. Шаукат Хан со своими офицерами в отчаянии пытался их остановить, он в самом буквальном смысле хватал бойцов за полы и оттаскивал от трофеев с криками: “Да что же вы творите, нам нужно в Шринагар!”

Но им все было как об стенку горох: охотничьи инстинкты требовали грабить, пока дают. Той октябрьской ночью им было не до Шринагара, да и все дальнейшее продвижение зависело от возможностей разбоя. Следующие 75 миль – до взорванной электростанции, погрузившей дворец Хари Сингха во тьму, – они преодолевали двое суток.

Нью-Дели, 24 октября 1947

Весть о пуштунском набеге на Кашмир достигла Нью-Дели спустя 48 с лишним часов после того, как отряд Шауката Хаята Хана захватил стратегический мост через Джелам. Причем не от самого отчаявшегося махараджи, а из источника столь же примечательного, сколь и своеобразного. Вдоль торного пути панджабских беженцев тянулись телеграфные столбы, которые все еще служили насестами разжиревшим стервятникам; мимо них восемь недель кряду брели миллионы горемык, а между ними был протянут телефонный кабель, соединявший Индию с Пакистаном. В результате Равалпинди 1704 все еще мог набрать ставший бесконечно далеким