Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Дважды он становился во главе общенационального правого движения “Хинду Махасабха” (“Всеиндусское собрание”), но интересовала его даже не сама партия, а ее фашистское боевое крыло – РСС. Началось все с тайного общества под названием “Хинду Раштра Дал”, которое Саваркар основал в Пуне 15 мая 1942 года. Каждый вступавший туда давал клятву верности лично Саваркару, произведенному в “диктаторы”. Помимо слепого повиновения, главу партии объединяла с прочими учредителями мистическая связь, а именно – общая каста, источник самых серьезных ограничений и убеждений в Индии. Все они были из брахманов-читапаванов, наследников пешв. К их числу принадлежали и редактор с издателем “Хинду Раштры”.

Почтительная, почти молитвенная тишина наступила, когда обращение Саваркара подошло к концу. Мимолетное, пусть даже и целлулоидное явление национального мессии стало кульминацией всего вечера. Апте и Годсе рука об руку подошли к печатному станку. Саваркар выделил на запуск их листка 15 тысяч рупий – и никто не сомневался, что новое издание, вещающее из цитадели воинствующего индуизма, будет транслировать именно его голос. Гости захлопали, оба партнера дали себя сфотографировать, после чего с торжествующим воплем нажали на красную кнопку и запустили свой печатный станок.

Пока машина с грохотом выплевывала последнюю порцию нападок на Ганди и его Конгресс, гости потихоньку начали расходиться. Полицейский, карауливший их у окна, уже совсем было собрался захлопнуть свой блокнот, как вдруг в темном углу площадки он с содроганием заметил Апте, ведущего оживленную беседу с человеком, хорошо известным полиции. В его деле красовалась та же пометка, что и у самого Апте, – “потенциальная угроза для общества”. Полисмен второпях сделал запись в блокноте. С тех пор в архивах правоохранителей Пуны Апте так и останется связан с гостем, проехавшим 60 миль, чтобы присутствовать при запуске печатного станка. Его звали Вишну Каркаре – тот самый владелец пансиона “Декан” в Ахмаднагаре. Именно у него нашел прибежище Маданлал Пахва – юноша, которому предстояло прославиться на всю Индию, – когда он бросил бомбу в мусульманскую процессию.

Двух молодчиков, на пару запустивших печатный станок “Хинду Раштры”, роднили только две вещи: пылкость политических убеждений и происхождение из брахманов, которое автоматически, по рождению относило их к высшим кругам общества.

Согласно индуистской мифологии, брахманы, сотворенные из мозга Брахмы, вели свой род от семерых мудрецов-риши, чьи души ныне сияют на небесах в виде семи звезд Большой Медведицы. Изначально это были философы, отошедшие от мира и отринувшие его соблазны, но с течением веков их потомки превратились в жрецов и цвет общества. Традиция провозглашала их “дважды рожденными”, как птиц: ведь пернатые сначала появляются на свет в яйце и лишь затем вылупляются из скорлупы. Так же и брахман: вначале он рождается на свет, а в возрасте шести лет ему вокруг шеи оборачивают сплетенный из двух нитей священный шнурок[176], который и делает его брахманом.

Жизнь Натхурама Годсе по-настоящему началась только тогда, когда его отец вместе с группой читающих мантры жрецов пропустил ему под левым плечом свернутую в два кольца тесемку и тем самым ввел его в братство, к которому принадлежало лишь 2 % от всего бесчисленного населения Индии. Юный Годсе оказался вознесен на самую верхушку индийской социальной пирамиды и втянут в восхитительно сложную сеть привилегий и запретов – именно ей, по идее, предстояло определять всю его дальнейшую жизнь.

Кастовые привилегии, положенные брахманам, отнюдь не всегда были экономического свойства. Отец Годсе был почтальоном и получал 15 рупий в месяц. Но скромный служащий воспитал своих сыновей в строжайших правилах ортодоксального индуизма. С тех пор, как он обрел нить, Годсе должен был ежедневно заучивать и повторять наизусть священные тексты на санскрите – “Ригведу” и “Бхагавадгиту”. Как и все уважающие себя брахманы, его отец был вегетарианцем и никогда не садился за стол ни с кем, кроме других таких же брахманов. Мать Годсе появлялась лишь затем, чтобы подать еду отцу. Перед каждой трапезой глава семейства совершал омовение и надевал чистую одежду, которую следовало стирать и сушить вдали от всего нечистого – “ослов, свиней, женщин во время месячных”. Правоверный брахман, он брал еду кончиками пальцев правой руки, предварительно окропив тарелку водой по часовой стрелке и отложив кусочек для птиц или малоимущих. За едой он никогда не читал: чернила тоже считались нечистыми.

Юный Годсе упивался строгостями индуистского воспитания и вскоре увлекся мистикой. К вящему удивлению домочадцев, он склонялся к редкой форме ритуальных обрядов – капалика-пудже. Натхурам залеплял стену родительского дома свежим навозом[177], смешивал сажу с маслом и размазывал эту пасту по круглому свинцовому блюду, а блюдо прислонял к стене и ставил перед ним мигающую лампадку. Затем двенадцатилетний Годсе садился на корточки перед блюдом и впадал в нечто вроде транса: в мелькающих по маслу и саже тенях ему виделись какие-то фигуры, истуканы, слова и даже целые строки стихов, которых он никогда не читал. Если сеанс прерывался и чары развеивались, он ничего не помнил ни из того, что говорил, ни из того, что видел. Знаки в саже открывались лишь ему одному – и это, по убеждению родителей, сулило ему великие свершения в будущем.

Впрочем, в юности Годсе не оправдывал возложенных на него надежд. Он провалил вступительный экзамен по английскому и не попал в университет, а вместо этого, получив аттестат, менял работы одну за другой: то подвизался на упаковке грузов в портовом складе, то торговал фруктами вразнос, то наваривал покрышки. Американские миссионеры обучили его азам единственной профессии, которую он толком освоил, – портняжного дела: им он и промышлял в 1947 году.

Но подлинной страстью его была политика. Он заделался фанатичным поклонником Ганди – и своим первым тюремным сроком обязан был именно тому, что внял призывам к гражданскому неповиновению. Но к 1937 году Годсе разочаровался в Ганди и нашел себе нового кумира – еще одного брахмана-читапавана, Вира Винаяка Саваркара.

И ни один другой политик не мог похвастаться столь преданным поклонником. Годсе верной и неутомимой тенью следовал за Саваркаром по всей Индии, куда бы тот ни отправлялся, и следил, чтобы учитель при всей своей скромности ни в чем не испытывал нужды. Под покровительством Саваркара Годсе расцвел: наконец-то сбылись предзнаменования, которые проглядывали в разводах сажи. Он непрерывно читал и впитывал знания, непременно увязывая их с доктриной хиндутвы. Он сумел стать искусным оратором и публицистом. Несколько зашоренный в силу фанатичной преданности Саваркару и его доктрине, он все же превратился в проницательного политического мыслителя. К 1942 году этот юноша, выросший в истово религиозной