Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

семье, почитал уже не Брахму с Шивой и Вишну, но целый пантеон смертных: воинствующих вождей, которые затевали восстания и против моголов, и против англичан. Храмы своей юности он забросил, чтобы сосредоточиться на святилищах мирского характера – штаб-квартирах РСС.

Именно в одном из таких капищ Годсе впервые повстречал Нараяна Апте. Их газета, выходившая с января 1944 года по заданию Саваркара, была самым борзым листком в Пуне. Поначалу она называлась “Аграни”[178], но бомбейские власти быстро прикрыли эту лавочку за излишне пылкие выступления в поддержку так называемого Черного дня – протестов против отделения Пакистана, которые Саваркар со своей “Хинду Махасабхой” назначил на 3 июля 1947 года. Уже через десять дней Годсе с Апте, заручившись поддержкой кого-то из руководства провинции, запустили газету заново, теперь уже под названием “Хинду Раштра”.

Их роли в издании распределялись, как и обычно между ними: Апте – оборотистый бизнесмен, Годсе – возмущенный памфлетист; Апте – председатель и ведущий любых собраний, Годсе – пламенный оратор; Апте – изобретатель политических комбинаций, Годсе – их ярый поборник.

Насколько Годсе был непоколебим и негибок в своих щепетильных моральных устоях, настолько Апте был сговорчив и мягок: всегда начеку, в ожидании удачного шанса, в любую секунду он готов был заключить сделку, прибрать к рукам горстку рупий, договориться, прийти к соглашению. Годсе был упертым аскетом. К еде – за исключением кофе, своей неизбывной страсти – он был глубоко равнодушен. Он жил в монашеской келье напротив своей швейной мастерской: из всей мебели там имелся только веревочный топчан-чарпой. Каждое утро он вставал ровно в 5.30 по будильнику собственного изобретения, а именно – при первых звуках воды, которую в городе давали по утрам; кран Годсе оставлял открытым.

Апте, напротив, ценил красивую жизнь. Всякий раз, раздобыв немного лишних рупий, он отправлялся в Бомбей к портному. Он любил хорошо поесть и пропустить стаканчик виски, да и вообще дорожил радостями жизни. В отличие от Годсе, который, раз подпав под влияние Саваркара, утратил всякий интерес к индуизму, Апте, пусть и далекий от религии, при первой возможности мчался в храм – то звонить в колокольчик, то осыпать ноги какого-нибудь истукана розовыми лепестками, а к тому же увлекался астрологией и хиромантией.

Годсе, пылкий проповедник национального пробуждения насильственным путем, не выносил вида крови. Однажды, когда он был за рулем принадлежавшего Апте “форда-А”, машину остановила толпа: требовалось отвезти в больницу тяжелораненого мальчика. “Положите на заднее сиденье, чтобы я его не видел, – пролепетал Годсе. – Он истекает кровью, чего доброго, я потеряю сознание”.

Это не мешало Годсе обожать детективы про Перри Мейсона и приключенческие боевики. По вечерам он покупал себе за пару рупий билет в кинотеатр “Капитал” и пересматривал “Лицо со шрамом” или “Атаку легкой кавалерии”.

Общительный Апте не пропускал ни одного собрания, ни одного митинга. Болезненно стеснительный Годсе старался их по возможности избегать. У него было мало друзей. “Я не хочу вращаться в обществе: моя работа требует держаться от всех в стороне”, – утверждал он.

Но сильнее всего они разнились в отношении к женщинам. Ни одно, даже самое важное и срочное дело не могло отвлечь Апте, если выдавался шанс кого-нибудь соблазнить. Он был женат, но его первенец родился уродом, из чего муж сделал вывод, что жену сглазили. Он отказался от дальнейшего исполнения супружеского долга и изо всех сил наверстывал упущенное на стороне. Много лет он преподавал математику в Американской миссионерской школе в Ахмаднагаре, но занимала его там главным образом возможность познакомить учениц с начатками “Камасутры”, а вовсе не алгебры. Красноречивые взгляды его темных глаз обращались на женщин не реже, чем на политических союзников, и результаты были по меньшей мере столь же убедительными. Годсе же к 28 годам наконец дозрел до древнего индусского обета, который доставил столько неудобств и бед Ганди, – брахмачарьи, добровольного отказа от половых сношений в любых формах и проявлениях. И, насколько известно, придерживался его до конца жизни.

Городок Панипат в 55 милях к северу от Дели трижды за свою историю становился ареной битв, открывавших могольским полчищам путь в столицу. Теперь, по решению маунтбеттеновской комиссии, он превратился в сортировочную станцию, куда стекались новые пришельцы – несчастные переселенцы из Пакистана, которые все еще продолжали прибывать в Индию состав за составом. Их путь от вокзала до лагеря порой порождал малоприятные ситуации, но ни одна из них не могла сравниться с испытаниями, выпавшими в конце ноября на долю начальника вокзала, перепуганного индуса по имени Деви Дутта. Сикхи из очередного поезда, пострадавшие от нападения мусульман еще до границы, высыпали на платформу, взывая к мести. На свою беду, им подвернулся под руку помощник Дутты, мусульманин. Разъяренные сикхи, размахивая кирпанами, схватили его и приготовились к расправе. Начальник вокзала в панике закричал первое, что пришло ему в голову, – как видно, за долгие годы у этого служаки развился безошибочный бюрократический инстинкт, потому что он взмолился: “Пожалуйста, пожалуйста, никаких убийств на платформе!”

Сикхи вняли его мольбам. Они вытащили его коллегу на задворки станции и там отрубили ему голову, а дальше двинулись в мусульманский квартал.

Спустя полтора часа к дверям вокзала подкатил фургон с единственным подкреплением, на которое могли рассчитывать в тот день панипатские магометане: из повозки выскочил Махатма Ганди. Мусульмане селились в Панипате издавна, ведь городок был стратегически расположен на подступах к Дели, на берегу Ямуны, и спасителю Калькутты его население было особенно дорого.

Он один, без охраны, приблизился к толпе беженцев, собравшейся вокруг вокзала, и произнес:

– Идите с объятиями к мусульманам этого города и просите их остаться. Не дайте им уехать в Пакистан.

Поднялся яростный, возмущенный вопль.

– Разве твою жену изнасиловали? Твоего ребенка расчленили? – кричали приезжие.

– Да, – отвечал Ганди. – Да, это над моей женой надругались, моего ребенка убили. Потому что ваши женщины – это мои женщины, а ваши сыновья – мои сыновья. – Пока он говорил, вокруг него выросла целая изгородь из клинков, кинжалов и пик. – Эти орудия вражды и ненависти ничего не решат, – вздохнул Махатма.

Весть о его прибытии разнеслась по всему Панипату. Городские власти поспешили соорудить импровизированный помост с микрофоном для внезапного молитвенного собрания. Мусульмане стали стекаться сюда из своих осажденных кварталов. За ними потянулись индусы и сикхи. Вскоре, как и двумя с половиной месяцами ранее на Майдане в Калькутте, образовалось людское море, внимавшее старику, от которого ждали нового чуда. То и дело откашливаясь, как будто буря в душе не давала голосу прорваться