Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

самое худшее: одно только присутствие войск удерживало город от вспышки насилия, подобной той, что произошла в сентябре. Тот факт, что мир в столице независимой Индии зависел единственно и исключительно от вооруженных сил, а вовсе не от “силы духа”, как мечталось, служил для Ганди постоянным укором. Как мог он надеяться на воздействие своего морального авторитета в Пакистане, если его не хватало даже на столицу Индии? Чем дальше, тем чаще он впадал в задумчивое молчание, которое в его случае было провозвестником решительных действий. По мере того как год подходил к концу, настроение его все больше ухудшалось. “Побивать пророков камнями, а потом воздвигать в их честь храмы – давняя привычка, – заявил он как-то английским гостям. – Сегодня мы чтим Христа, но ведь когда-то мы его распяли”.

Впрочем, сам он намеревался руководствоваться максимой Конфуция: “Сознавать долг и не исполнять его – трусость”.

Карачи, октябрь – декабрь 1947

Темные круги размером с мячик для пинг-понга, когда-то обнаруженные на рентгеновском снимке, продолжали распространяться по легким Мухаммада Али Джинны. Прогноз, который сделал его друг-врач в Бомбее, уже невозможно было игнорировать. На некоторое время Джинне одной силой воли удалось затормозить течение болезни. Но теперь, когда великая мечта сбылась и появилась возможность немного расслабиться, недуг снова взял верх.

В воскресенье, 26 октября, Джинна отправлялся с коротким визитом из Карачи в Лахор. Военный секретарь, полковник Юджин Бирни, провожая его, подумал, что глава Пакистана выглядит лет на шестьдесят. Спустя пять недель при встрече он дал бы Джинне уже все восемьдесят. Все эти пять недель Джинна провел в кровати, мучаясь от изнуряющего кашля и жара.

Мусульманский лидер понимал, что силы уже на исходе, и его охватывала странная меланхолия. Он стал еще более замкнутым, чем раньше, даже среди ближайшего окружения: как будто в последние месяцы жизни он не в состоянии был доверить свою бесценную сбывшуюся мечту никому другому. Он отказывался делегировать полномочия, и пока он болел, дела, требующие решения, накапливались в кабинете: целые стопки папок громоздились там в ожидании прочтения и подписи. Он стал нервно реагировать на любую критику. Бирни замечал в дневнике, что глава государства ведет себя “как ребенок, которому каким-то чудом достали с неба Луну и который отказывается дать ее поиграть кому-то другому даже на минуту”.

В нем внезапно возобладала мелочная вредность и скаредность – как тогда, когда он затребовал назад снаряжение для крокета. Его личный самолет бесцельно простаивал в аэропорту, экипаж напрасно ждал распоряжений, но никому другому пользоваться лайнером не дозволялось, даже ради спасения беженцев, чтобы не “создавать прецедент”. Он доводил до отчаяния слуг, цепляясь к каждой мелочи, выгадывал копейки, а потом требовал ежевечерне подавать к столу лучшее бордо и самые изысканные яства.

Сильнее всего Джинну мучило подозрение, что давние враги, индуисты из Конгресса, чинят новому государству препоны и собираются уничтожить его после смерти основателя. Со всех сторон – в Джунагадхе, Кашмире, Панджабе – он усматривал индийский план разрушить все, чего он достиг с отделением Пакистана. Последний удар, окончательно его добивший, был нанесен в середине декабря. По итогам изматывающих, растянувшихся на много недель переговоров Индия с Пакистаном наконец поделили последние остатки имущества и финансов. К независимости Индия подошла с денежным резервом в размере четырех миллиардов рупий. Пакистану выделили аванс в 200 миллионов, но имелась договоренность, согласно которой мусульманскому государству причиталось дополнительно 550 миллионов рупий (около 45 миллионов фунтов). Индия, однако, заявила, что эти деньги пойдут на закупку вооружений и убийство индийских солдат, и отказалась выплачивать положенное, покуда не будет решена проблема Кашмира.

Джинна попал в отчаянное положение. Его новорожденное государство оказалось на грани банкротства. Из 200 миллионов рупий оставалось только 20. Пришлось урезать жалование госслужащим. Наконец, гордому Джинне довелось претерпеть чудовищное унижение: чек, который его правительство выписало британской международной авиакорпорации за транспортировку беженцев, был отклонен из-за нехватки средств.

Тем временем Маданлал Пахва наслаждался Ахмаднагаром. Оказалось, что профессиональным беженцем быть куда приятнее, чем полицейским. При посредстве владельца пансиона “Декан” Вишну Каркаре, своего нового кумира, Маданлал разместил 10 тысяч человек в лагере, разбитом в пяти милях от города. Вместе с Каркаре они решили “обложить все предприятия, особенно мусульманские, налогом в пользу беженцев”. Собирали этот налог самым простым и надежным способом: “Если кто не будет платить, мы сожжем лавку”, – объяснял Маданлал.

Правда, полученные средства предназначались не столько для обустройства беженцев, сколько для их собственного ублажения и для осуществления мечты преданного эрэсэсовца Каркаре. Каморки на верхнем этаже пансиона теперь занимали не коммивояжеры, а орудия борьбы. Каркаре, как и его приятель Апте, управляющий “Хинду Раштрой” в Пуне, мечтал возглавить партизанское движение и побороть низама Хайдарабадского.

Впрочем, надеждам Каркаре на повторение подвигов Шиваджи настал конец 1 января 1948 года, когда полиция заявилась в пансион с обыском по поводу очередного убийства и наткнулась на оружейный склад. Перепуганный управляющий сознался, что все это принадлежит Каркаре. Спустя четыре дня Каркаре с Маданлалом во главе банды громил сорвали съезд Индийской социалистической партии, где раздавались призывы к толерантности по отношению к мусульманам; их задержали, отчитали и выпустили.

На следующее утро Каркаре с Маданлалом, бросив оружейный склад, бежали из Ахмаднагара. Они решили двигаться в сторону Пуны, до которой было всего 60 миль. Там, уверял Каркаре, они найдут не только пристанище, но и понимание.

Маунтбеттены спускаются по насыпи в Пешаваре. Архив имения Броудлендс.

Маунтбеттены спускаются по железнодорожной насыпи в Пешаваре. Им пришлось иметь дело со стотысячной толпой разъяренных пуштунов, возмущенных происходящим в Индии. Положение спасла военная форма: она была темно-зеленого цвета, как решили пуштуны – в честь их веры, ислама

С сэром Эваном Дженкинсом в Панджабе. Архив имения Броудлендс.

Свобода досталась Индии чудовищной ценой. Маунтбеттены в сопровождении губернатора Панджаба, сэра Эвана Дженкинса, посещают деревню, разрушенную во время погрома

Ворота Индии, февраль 1948. Архив имения Броудлендс.

Февраль 1948 г.: последние британские солдаты маршируют по индийской земле мимо Ворот Индии, возведенных в честь прибытия короля Георга V и королевы Марии

Ганди с внучками. Архив имения Броудлендс.

Опираясь на внучек – Абху (слева) и Ману, – Ганди отправляется на вечернее молитвенное собрание в саду Бирла-хауса. Спустя два дня после того, как была сделана эта фотография, его убили

Убийцы Ганди перед началом судебного процесса.