Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Однако общество, где вдовы столетиями восходили на погребальные костры мужей, при Ганди совершило настолько существенный скачок в своем развитии, что уже в первом кабинете министров независимой Индии имелась одна женщина.

Незадолго до полудня члены этого кабинета собрались у изголовья человека, который вновь взял на себя роль совести нации. Все они во главе с Неру и Пателем покинули свои помпезные министерства, чтобы собраться вокруг ложа учителя, открывшего им дорогу в эти здания, и обсудить его требование – выплатить Пакистану положенные 550 миллионов рупий.

Это требование потрясло и даже взбесило большую часть министров, особенно Валлабхаи Пателя. Неру попытался обосновать решение не переводить деньги, затем к нему присоединился Патель. Ганди, ослабевший, страдающий от головокружения, лежал на своем топчане и молча смотрел в потолок, пока они излагали свои аргументы, и до поры до времени молчал. Патель настаивал на своем. В конце концов медленно, с трудом Ганди приподнялся на руках и со слезами на глазах обратился к тому, с кем он бок о бок проходил тяжелейшие испытания.

– Ты не тот Сардар, которого я знал раньше, – прохрипел он, прежде чем снова откинуться на постель.

Весь день у изголовья Махатмы сменялись мусульманские, индусские, сикхские политики, умолявшие его отказаться от голодовки. Их тревожило то, о чем ближайшие соратники Ганди, надежно укрытые от мира стенами Бирла-хауса, даже не подозревали: голодовка Махатмы впервые вызвала у индийцев досаду и злость. В коммерческом центре столицы, на Коннот-плейс, как и в петляющих проулках базара Чадни-Чоук в Старом Дели, любой разговор рано или поздно сворачивал на голодовку. Но, как обнаружил потрясенный функционер Национального конгресса Г. Н. Синха, смешавшись с толпой, никто не испытывал желания во что бы то ни стало спасать Ганди. Страдания человека, распростертого на постели в Бирла-хаусе, казались им зловредной манипуляцией, призванной подыграть мусульманам. Чаще всего Синха слышал на базаре один вопрос: не “как спасти Ганди жизнь?”, а “когда уже этот старикашка от нас отстанет?”. В центре столицы разъяренная орава беженцев даже разогнала демонстрацию, призывавшую к межконфессиональному миру во имя спасения Ганди.

К вечеру до Бирла-хауса стали доноситься знакомые звуки. Сподвижники Ганди вслушивались в них с надеждой: в Калькутте так скандировали обездоленные, умолявшие дорогого Махатму прекратить голодовку. Один из секретарей Ганди помчался к воротам. В свете фонарей он разглядел процессию, которая двигалась в их сторону по Альбукерк-роуд: лес знамен, смутные очертания фигур в полутьме.

Звук приближался. Он докатывался и до полутемной комнаты, где без сил, в полузабытьи лежал Махатма. Наконец демонстрация добралась до ворот, и людской гомон проник в комнату. Ганди подозвал своего секретаря Пьярелала и спросил, что там происходит.

– Демонстрация беженцев, – ответил Пьярелал.

– Много их там?

– Не очень.

– Что они делают?

– Выкрикивают лозунги.

Ганди прислушался, пытаясь разобрать слова в гуле голосов.

– Что они говорят? – спросил учитель.

Пьярелал ненадолго умолк, размышляя, как лучше ответить, потом сглотнул:

– Они кричат: “Пусть Ганди умрет!”

Бомбей, 14 января 1948

Три человека, которые хотели, чтобы Ганди умер, стояли в темноте перед железной калиткой, ведущей к потрепанному непогодой, неказистому зданию о двух этажах в самом северном пригороде Бомбея. Единственное украшение фасада составляла мраморная вывеска на маратхи: “Саваркар-Садан” – “Дом Саваркара”. Мало кто в Индии ненавидел деятеля, изнемогавшего на своей лежанке в Бирла-хаусе, с такой силой, как самопровозглашенный диктатор, обитавший в этом доме. “Храбрец” Вир Саваркар презирал все, что составляло учение Ганди. Если Махатма сделал из Бирла-хауса и всех своих предыдущих обиталищ храмы ненасилия, то Саваркар-Садан, мирно дремавший среди пальм и мушмулы на Келуксар-роуд, наоборот, представлял собой храм насилия. Неудивительно, что заговорщики, вынашивавшие планы убийства Ганди, отправились туда первым делом по прибытии в Бомбей.

У одного из троих была при себе табла – индийский барабан. На сей раз Дигамбар Барге решил переодеться не аскетом, а музыкантом – благо он и происходил из касты странствующих лицедеев, которые в стародавние времена пели и танцевали по всей Индии. В барабане было спрятано оружие из лавки в Пуне.

Дежурный препроводил троицу в тесную приемную. Мало кто удостаивался чести сразу подняться по лестнице в личные апартаменты диктатора из “Хинду Раштра Дала”, но Натхурам Годсе и Нараян Апте как раз входили в число избранных. В отличие от Дигамбара Барге, которого они оставили ждать внизу, прихватив его барабан.

Годсе с Апте и Барге оказались в штаб-квартире не первыми: чуть раньше, тем же январским днем, Каркаре представил вождю Маданлала. Он описал юного панджабца как “храброго партийца”, а Саваркар в ответ удостоил Маданлала своей непроницаемой улыбки и погладил его по руке, как котенка: “Молодец. Продолжай в том же духе”.

После окончания аудиенции троица разошлась на ночь. Барге отправился в общежитие “Хинду Махасабхи”, а Апте и Годсе, парочка брахманов-читапаванов, поселились в подобающем по статусу заведении – отеле “Си Грин”.

Как только они добрались до своих комнат, неисправимый Апте бросился к телефону. Он попросил соединить его с номером, которого никак нельзя было ожидать от конспиратора, замыслившего преступление века, – с центральным коммутатором бомбейской полиции. Когда оператор ответил, Апте заказал добавочный 305. На другом конце провода раздался радостный голос спутницы Апте на ближайшую ночь – дочери главного судебно-медицинского эксперта Бомбея.

Кризис, которого врач Ганди ожидала с таким трепетом с самого начала голодовки, наступил с такой скоростью, что даже она не успела его предугадать. Утром в четверг, 15 января, доктор Сушила Наяр обнаружила в анализе мочи то, чего так боялась, – ацетон и уксусную кислоту. Запасы углеводов закончились, организм начал пожирать сам себя в надежде изыскать необходимые для поддержания жизнедеятельности белки. Уже после двух суток голодовки жизнь семидесятивосьмилетнего Махатмы оказалась в опасности. Но доктор – а она ради заботы о Ганди отказалась от стипендии ООН в Соединенных Штатах – обнаружила в анализах еще один тревожный признак. За первые сутки Махатма выпил 68 унций ненавистной теплой воды с содой, но, как показывали скрупулезные подсчеты Сушилы, его организм выделил лишь 28 унций мочи. Почки, пострадавшие от калькуттской голодовки, начинали отключаться. Встревоженная Сушила поспешила объяснить Ганди, что положение очень серьезное, что в этот раз он может уже не оправиться от голодовки. Но тот не стал ее даже слушать.

– Ацетон у меня в моче исключительно в силу недостатка веры в Раму, – заявил он.

– Рама тут ни при чем! – ответила Сушила.

Она терпеливо объяснила, как все устроено в организме и откуда в моче взялись посторонние примеси. Ганди молча выслушал ее до конца и внимательно посмотрел ей в